Часть первая
Марина Цветаева
- Райнер Мария Рильке
ПЕРЕПИСКА
Удивительные и во многом трагические обстоятельства соединили в начале 1926 года трех великих европейских поэтов. Старшему из них, Райнеру Мария Рильке, исполнилось к тому времени 50 лет. Крупнейший немецкий поэт XX века, Рильке жил тогда в Швейцарии в уединенном маленьком замке Мюзо: мучительная болезнь заставляла его подолгу лечиться на курортах и в санаториях. Именно там, в местечке Валь-Мон, и начинается в мае 1926 года его знакомство с молодыми русскими поэтами Борисом Пастернаком и Мариной Цветаевой, уже ранее связанными между собой дружбой и перепиской.
В декабре 1925 года в Западной Европе широко отмечался пятидесятилетний юбилей Рильке. Имя немецкого поэта уже тогда приобрело для многих символическое значение: воплотивший въяве романтический идеал художника-отшельника, укрывшийся в средневековой башне от мировых событий (революций и войн, нищеты и разрухи), Рильке воспринимается как живое воплощение самой поэзии. (Об этом - уже в своих первых письмах к нему упоминают Борис Пастернак и Марина Цветаева.) Видя в Рильке, в его личности и произведениях, возможность противостоять «бездуховности» своего времени, к нему тянутся люди разного возраста и разных профессий, остро неудовлетворенные нравственной ситуацией в современном мире.
«Рильке не есть ни заказ, ни показ нашего времени, он его противовес.
Войны, бойни, развороченное мясо розни и Рильке.
За Рильке наше время будет земле отпущено.
По обратности, то есть необходимости, то есть противуядию нашему времени Рильке мог родиться только в нем.
В этом его современность»,
подчеркивала Марина Цветаева.
О том же шла речь и в первых строках ее первого письма к Рильке («Ваше имя не рифмуется с современностью...»).
Среди многочисленных поздравлений, полученных Рильке в декабре 1925 года, было и взволнованное письмо от
Л.О.Пастернака из Берлина. На приветствие своего старого друга поэт отозвался письмом от 14 марта 1926 года, которое косвенным образом и оказалось причиной завязавшейся вскоре переписки Рильке с Борисом Пастернаком и Мариной Цветаевой.
С поэзией Рильке Цветаева познакомилась уже в зрелом возрасте. Одно из первых упоминаний о германском поэте находим в выдержках из цветаевского дневника «О Германии» (датируется 1919 годом, напечатано в 1925-м, и, возможно, доработано в связи с публикацией). Цветаева пишет:
«А с войной так: не Александр Блок с Райнером Мария Рильке, а пулемет с пулеметом. Не Александр Скрябин с Рихардом Вагнером, а дредноут с дредноутом. Был бы убит Блок оплакивала бы Блока (лучшую Россию), был бы убит Рильке оплакивала бы Рильке (лучшую Германию), и никакая победа, наша ли, их ли, не утешила бы».
Можно предположить, что имя Рильке не раз встречается в неизвестной нам части переписки Цветаевой с Пастернаком 1922 - 1925 годов. Но особенно бурно прорывается у Цветаевой ее чувство к Рильке весной 1926 года, когда она получает от него в подарок его поздние стихотворные сборники - «Дуинезские элегии» и «Сонеты к Орфею».
Знакомство с этими книгами Рильке, у которых, кстати сказать, было тогда еще не слишком много почитателей в германоязычных странах, поразило Цветаеву. Отныне и до конца дней она будет воспринимать Рильке как олицетворение высочайшей духовности, как символ самой поэзии. «Вы воплощенная поэзия», именно с этих слов начинает она свой разговор с ним. Рильке для Цветаевой - Поэт с большой буквы, художник, созидающий Вечное. О Рильке как «воплощенной поэзии» Цветаева пишет, например, своей чешской приятельнице А. А. Тесковой 15 января 1927 года: «Германский Орфей, то есть Орфей, на этот раз явившийся в Германии. Не Dichter* (Рильке) - Geist der Dichtung**». И спустя несколько лет в письме к Ш. Вильдраку: «...нас с Вами связывают узы родства: Вы ведь любите Россию и Пастернака»; и главное Рильке, который не поэт, а сама поэзия».
________________
* Поэт (нем.). ** Дух поэзии (нем.).
Упоминание о «германском Орфее» содержит, конечно, намек на книгу Рильке, которую Цветаева получила от автора. Никогда не оставлявшая Рильке вера в творца-художника и великую силу искусства, преобразующую мир, предопределила этот образ бога-певца, к которому обращены все 55 сонетов сборника.
Не случайно подчеркнуты Цветаевой (в письме к Тесковой) слова «на этот раз». Поэзия как высшее и вечное духовное начало, проявляющееся во времени через ее «носителей» - поэтов, становится одной из главных «опорных» тем в эпистолярной перекличке Рильке, Цветаевой и Пастернака. Не сговариваясь, все трое пишут о том неумирающем и изначальном, что способно возрождаться в поэтах «через времена». Именно в этом смысле упоминает Пастернак в письме к Рильке о поэте, «который вечно составляет содержание поэзии и в разные времена именуется по-разному». Подхватывая эти слова Пастернака, глубоко созвучные его собственным мыслям, Рильке пишет Цветаевой четверостишие (на форзаце «Дуинезских элегий»):
Касаемся друг друга. Чем? Крылами.
Издалека свое ведем родство.
Поэт один. И тот, кто нес его,
Встречается с несущим временами.
В этих строках Рильке сокрыт образ всадника, уже ранее «обыгранный» им в 11-м сонете первой части («Взгляни на небо. Где созвездье «Всадник»?») и как бы символизирующий двуединство поэзии и «несущей» ее природы. Цветаева живо откликается на эти строки, и уже в своем первом письме она разграничивает человека-Рильке и духа-Рильке, «который еще больше поэта».
«Вы явление природы, обращается она к Рильке, <...> воплощенная пятая стихия: сама поэзия, или (еще не все) Вы то, из чего рождается поэзия и что больше ее самой Вас».
Письма Цветаевой - явление особого рода: к ним не приложимо традиционное наименование эпистолярной прозы. Общение с людьми, близкими ей по духу, приводило Цветаеву в творческое, почти экстатическое состояние. Она с головой бросалась в новую дружбу, целиком отдавалась ей, вкладывая в свои письма всю свойственную ей страстность, порывистость, неистовость. В своей переписке с Рильке, Пастернаком, Штейгером и другими людьми Цветаева была прежде всего художником и - творила. Она предельно, подчас разрушительно, поэтизировала свои отношения с людьми, которых, как правило, до этого не видела или видела лишь несколько раз.
Марк Слоним, хорошо знавший Цветаеву в эмиграции, писал, что все ее влюбленности всегда казались ему «поэтической выдумкой» и «пленной мысли раздражением», все они непременно проходили стадии «возведения пьедесталов и разрушения статуй».
«Через процесс возвеличения, почти обожествления, и затем гневного отрицания, <...> М.И. проходила по отношению к самым разным своим знакомым <...> Исключение составляли два поэта Рильке и Пастернак.».
Каждому письму Цветаева придавала художественную форму, делала его произведением, где изливала «душу». Таковы все ее письма к Рильке - особый нетрадиционный жанр, который можно назвать эпистолярной лирикой. Впрочем, и письма Рильке, как и письма Бориса Пастернака, также по праву могут быть причислены к образцам высокого словесного искусства.
Цветаева не раз подчеркивала, что ее дело жизнь, а не литература. К литературе, за которой не ощущалась жизнь, «природа», Цветаева относилась с презрением, считала ее эстетством, иронически именовала ее «belles-letres» (см. ее письмо к Рильке от 12 мая). От поэзии целиком и от любой стихотворной строчки Цветаева требовала «истины каждого данного мгновения» (письмо к Рильке от 22 августа). Не случайно все творчество Цветаевой имеет биографическую и «жизненную» подоснову: оно связано с каким-либо реальным фактом, событием, переживанием. Герои многих ее стихотворений, поэм реальные люди. В иных случаях Цветаева предпочитала обращаться к мифологии, к легендам и преданиям, то есть - к постоянно бытующему сюжету.
Вдохновляясь образом, созданным в ее воображении, Цветаева словно забывала подчас о живом человеке, с которым переписывалась или о котором писала, теряя из виду его будничные, «земные» приметы. Они, казалось, служили ей лишь поводом для того, чтобы перевести разговор на более важный для нее «лирический» уровень. С этим связаны и высочайшие взлеты, и трагические падения цветаевского «жизнетворчества». Ее письма к Рильке - яркий пример тому. С головой окунувшись в созданную ею атмосферу духовного общения, Цветаева «проглядела» реального человека, который был тогда уже смертельно болен. Попытки Рильке обратить ее внимание на то, что с ним происходит, уязвляли Цветаеву и воспринимались ею как желание поэта отгородиться от ее высоких порывов ради душевного комфорта.
Рильке же первоначально, как видно из его писем, отнесся к Цветаевой с полным доверием и участием. Чувство духовной близости, заданное, как камертоном, письмом Бориса Пастернака, сразу устанавливается между поэтами, обусловив интонации, характер и стиль диалога. Это - разговор людей, понимающих друг друга с полуслова и посвященных в одну и ту же тайну. Стороннему читателю приходится внимательно вчитываться в их письма, как и в стихотворные строки.
Лучший образчик этого эзотерического стиля - замечательная «Элегия» Рильке, обращенная к русской поэтессе и составляющая неотъемлемую часть переписки.
Но не одна «Элегия» весь разговор Цветаевой с Рильке производит такое впечатление, будто его участники - заговорщики, сообщники, знающие то, о чем не догадывается никто из окружающих. Каждый из собеседников видит в другом поэта, предельно близкого ему по духу и равного по силе. Идет диалог и состязание равных (о чем всегда мечтала Цветаева).
«Из равных себе по силе я встретила только Рильке и Пастернака», заявляла Цветаева девять лет спустя.
Однако за три с половиной месяца - от начала мая до середины августа - отношение Рильке к Цветаевой несколько изменилось. Переломным моментом в их переписке стало письмо Цветаевой от 2 августа. Цветаевская безудержность и категоричность, нежелание считаться с какими бы то ни было обстоятельствами и условностями, ее стремление быть для Рильке «единственной Россией», оттеснение Бориса Пастернака - все это казалось Рильке неоправданно преувеличенным и даже жестоким. На большое письмо Цветаевой от 22 августа он не ответил, как не откликнулся и на ее открытку из Бельвю под Парижем, хотя и в Сьер, где он жил до конца ноября, и в санатории Валь-Мон, где вновь оказался в декабре, он все еще писал письма.
Смерть Рильке страшно поразила Цветаеву. Это было для нее ударом, от которого она никогда уже не смогла оправиться. Все то, что Цветаева горячо любила (поэзия, Германия, немецкий язык), - все это, воплотившись для нее в образе Рильке, внезапно перестало существовать.
«...Рильке моя последняя немецкость. Мой любимый язык, моя любимая страна (даже во время войны!), как для него Россия (волжский мир). С тех пор, как его не стало, у меня нет ни друга, ни радости», признавалась она в 1930 году Н. Вундер-ли-Фолькарт, близкой приятельнице Рильке в последние годы сто жизни.
Можно сказать, что это трагическое событие отчасти определило дальнейшую судьбу Цветаевой и ее творческую биографию. Во многом видоизменило оно и взаимоотношения Пастернака с Цветаевой. Переписка, прервавшаяся в июле и понемногу возобновившаяся в феврале 1927 года, неумолимо замирала и охладевала.
«...Ты моя последняя надежда на всю меня, ту меня, которая есть и которой без тебя не быть», пишет ему Цветаева 31 декабря 1929 года.
(Выдержки из вступления и далее примечания к переписке - из книги "Дыхание лирики". Р.М.Рильке, М.Цветаева, Б.Пастернак. Переписка 1926 года.
Составители К.М.Азадовский, Е.В.Пастернак, Е.Б.Пастернак.
АРТ-ФЛЕКС. МОСКВА, 2000)