Отрывки из Путешествия Онегина.
Сразу после сорока четырех примечаний в полных изданиях романа в
1833 и 1837 гг. Пушкин сделал добавление под названием «Отрывки
из Путешествия Онегина», куда он вставил первые пять строк
строфы, исключенной из окончательного текста Восьмой главы, а
также строфы и фрагменты строф, описывающих странствия Онегина
по России, упомянутые в главе Восьмой, ХШ.
Глава Восьмая, XLVIIIa.l Пора: перо покоя просит. Возникает
вопрос: была ли эта строфа действительно завершена или Пушкин
дошел до пятой строки и остановился, потому что трудно было
найти рифму к «Каменам», дат. пад. мн. ч. от «Камена» (имя одной
из римских водяных нимф, нимф ручья, отождествляемых с
греческими музами). «Изменам? Переменам? Коленам?»
Интонация первой строки явно созвучна концовке «пора» строфы
XLVIII,14 «Пора... покоя просит»—любопытная перекличка со
стихотворением, обращенным к жене («Пора, мой друг, пора, покоя
сердце просит»), написанным приблизительно пять
лет спустя (см. также после коммент. к строфе ХХХII и коммент. к
главе Восьмой: Письмо Онегина, 20—21 ). «Покой» включает в себя
понятия — «спокойствие», «легкость», «непринужденность»,
«отдых», «умиротворенность», «безмятежность», «тишина».
Катенин. В «Воспоминаниях о Пушкине» * Катенин описывает встречу с
поэтом 18 июля 1832 г. в поместье на Петергофской дороге,
недалеко от С.-Петербурга, и разговор о «ЕО», последняя глава
которого была незадолго до того опубликована: «Тут же заметил я
ему пропуск [«Путешествия Онегина»] и угадал, что в нем [в этих
строфах] заключалось подражание Чайльд-Гарольду, вероятно,
потому осужденное, что низшее достоинство мест и предметов не
позволяло ему сравниться с Байроновым образцом. Не говоря мне ни
слова, Пушкин поместил сказанное мною в примечании» [к полным
изданиям].
* Написаны 9 апр. 1852 г.; опубликованы с комментариями Ю.
Окс-мана в «Лит. наследстве», т. 16—18 (1934), с. 617—56.
Катенин делает здесь любопытную ошибку. Пушкин упоминает отнюдь
не это нелепое замечание о «низшем достоинстве мест и
предметов», а другое, несколько менее тривиальное. Уважение
нашего поэта к Катенину необъяснимо.
Отрывки (в том
числе и исключенные строфы)
Первоначально в 1827 г., когда были созданы лишь строфы об Одессе (они
написаны в 1825 г.), наш поэт намеревался ввести путешествие
Онегина в главу Седьмую: над ней он работал в то время. В строфе
(ныне XXV и др. нашей главы Седьмой), которая должна была
последовать за XXIV, он намеревался оставить Татьяну,
предающейся раздумьям над книгами Онегина, и повернуть ход
событий в другом направлении:
Убив неопытного друга
Томленье [сельского] досуга
Не мог Оне<гин> [перенесть]
[Решился он в кибитку сесть] —
[Раздался] колокольчик звучный,
Ямщик удалый засвистал,
И наш Онегин поскакал
[Искать отраду жизни] скучной —
По отдаленным сторонам,
Куда не зная точно сам.
И вот Онегин в крытых санях в январе или феврале 1821г. отправляется из
своего имения, вероятно, в Петербург (откуда он уедет в
путешествие по России 3 июня 1822 г., позднее в «Путешествии»,
VI), далее должно было последовать описание его странствий.
Отказавшись от идеи посвятить вторую часть главы Седьмой путешествиям
Онегина и заменив их поездкой Татьяны в Москву, Пушкин решил
отвести им целую главу — следующую. К осени 1830 г. замысел был
осуществлен, и он набросал (26 сент. 1830 г.) полный план поэмы,
которую начал 9 мая
1823 г. :
Часть первая
I песнь Хандра
II
Поэт
III
Барышня
Часть вторая
IV песнь Деревня
V
Имянины
VI
Поединок
Часть третья
VIIпеснь
Москва
VIII
Странствие
IX
Большой свет
К этому за следующие три недели Пушкин добавил, по крайней мере,
восемнадцать строф Песни Десятой — «Декабристы».
В течение 1831 г. он изменил свой
план. «Странствие» лишилось своего места в системе гнав, части
были упразднены и вместо «песен» появились «главы». Если бы наш
поэт записал новую последовательность глав «Онегина» в том виде,
в каком его должны были опубликовать в 1833 г., замысел выглядел
бы следующим образом:
Главы
Первая:
Хандра
Вторая: Поэт
Третья: Барышня
Четвертая: Деревня
Пятая:
Именины
Шестая: Поединок
Седьмая: Москва
Восьмая: Большой
свет
Примечания к «Евгению Онегину» (44 пункта)
Отрывки из «Путешествия Онегина» (включая пояснения)
Полный текст «Путешествия Онегина»
не существует в первоначальной форме, т.е. как «Песнь Восьмая».
Однако основная его часть, если судить в количественных
параметрах, была восстановлена. Первой строфой, видимо, была та,
что позднее стала строфой X главы Восьмой. Потом, после П,
вероятно, возникли строфы XI и ХП нынешней главы Восьмой.
Очевидно, что ряд строф—от десяти до двадцати—потерян. Мы можем
предположить, что сначала, в сентябре 1830 г., в некоторых
строфах «Песни Восьмой: Странствие» речь шла о декабристах.
Вполне возможно также, что присутствовавшие там намеки на
политические обстоятельства Пушкин счел благоразумным убрать. В
1853 г. Катенин написал Анненкову, первому знающему толк
издателю сочинений Пушкина: «Об осьмой главе Онегина слышал я от
покойного в 1832-м году, что сверх Нижегородской ярмонки и
Одесской пристани Евгений видел военные поселения, заведенные
гр, Аракчеевым *, и тут были замечания, суждения, выражения,
слишком резкие для обнародования и потому он рассудил за благо
предать их вечному забвению и вместе выкинуть из повести всю
главу, без них слишком короткую и как бы оскудевшую».
* Военные поселения крестьян в Новгороде и Старой Руссе —
слабый намек на советские принудительно-трудовые лагеря. См.
коммент. к главе Первой, XVII,
6—7.
В «Путешествии Онегина» Пушкин
использовал впечатления своей южной поездки 1820 г. и второго
посещения Кавказа летом 1829 г. Строфы, относящиеся к описанию
жизни в Одессе (фрагмент от XX строфы до первой строки XXIX
строфы), созданы в конце 1825 г. и опубликованы анонимно 19
марта 1827 г., под названием «Одесса (Из седьмой главы «Евгения
Онегина»)», в «Московском Вестнике», ч. П, № 6, с. 113—18.
Остальная часть «Путешествия» написана после возвращения Пушкина
с Кавказа, в Москве (2 окт. 1829 г.); в Павловском, имении Павла
Вульфа (вторая половина октября 1829 г.); и в Болдине (осенью
1830 г.).
В черновике «Предисловия», которым
наш поэт намеревался предварить «Путешествие», когда оно, будучи
главой Восьмой, предшествовало «великосветской» главе, Пушкин
писал: «Осьмую главу я хотел было вовсе уничтожить... Мысль, что
шутливую пародию можно принять за неуважение к великой и
священной памяти, — также удерживала меня. Но Ча<йльд> Г<арольд>
стоит на такой высоте, что каким бы тоном о нем ни говорили,
мысль о возможности оскорбить его не могла у меня родиться».
Поскольку в «Путешествии» нет ничего «шутливого» (разве что
упоминание о жирных устрицах и описание условий передвижения в
Одессе) и, более того, никакого сходства с путешествием Чайльда,
мы можем предположить: ссылка на легкомысленную пародию была
рассчитана на то, чтобы отвлечь внимание цензора от слишком
тщательного прочтения полного текста.
Я колебался, не следует ли мне
назвать мой перевод «Паломничеством Онегина», но пришел к
выводу, что тем самым слишком явно обнаружу сходство, тогда как
сам Пушкин старался этого избежать. «Паломничество» в названии
поэмы Байрона Пишо перевел на французский как «Pèlerinage». Попытавшись
в некоторых записях 1836 г. (рукопись 2386Б, л. 2) переложить на
русский посвящение («Ианте») к поэме Байрона с помощью
англо-французского словаря, Пушкин перевел название поэмы как
«Паломничество Чайльд-Гарольда» (см. «Рукою Пушкина», с. 97). Но
в русском языке «паломничество» (производное от «паломник»)
имеет дополнительное значение — посещение религиозной святыни,
этот смысловой оттенок в нем гораздо сильнее, чем в английском
«pilgrimage», и русские переводчики Байрона почувствовали это,
они перевели «pilgrimage» как «странствование», синоним
«паломничества», но с акцентом более на «блуждании по свету»,
чем на путешествии с благочестивыми целями. Поначалу Пушкин
намеревался назвать повествование о путешествии Онегина
«Странствие», что очень близко «странствованию», но позже
удовольствовался прозаичным и не-бай-роническим «Путешествием».
В случае грибоедовского Чацкого,
несмотря на полное отсутствие упоминаний названий мест, где он
бывал, у нас складывается определенное впечатление, основанное
на трех-четырех замечаниях: в течение трех лет странствий Чацкий
был за границей. Путешествие Онегина с момента его отъезда из
Петербурга до возвращения в августе 1824 г. также длится три
года; но был ли он за границей между отъездом из своего имения и
отъездом из Петербурга в путешествие по России?
Писатели с идеологической
направленностью—такие как Достоевский, были уверены, что Онегин
поехал за границу, но не потому, что хорошо изучили текст, а
потому, что знали его лишь смутно и, кроме того, путали Онегина
с Чацким. Два соображения подсказывают нам, что
у Пушкина могла бы возникнуть мысль — послать своего героя за
границу: 1) в отвергнутой поэтом строфе (глава Седьмая, XXIVa,
13) Онегин из своего имения (расположенного в 400 милях к
востоку ог границы с Германией) отправляется искать избавления
от «tedium vitae» <«скуки жизни» —лат> «по отдаленным сторонам»,
что звучит более как намек на зарубежные страны, чем на русские
губернии; и 2) в зачеркнутой строфе «Путешествия» (V) по первому
четверостишию можно предположить, что Онегин скитался, как
Мельмот, и вернулся в Петербург из наскучившей ему Западной
Европы. В этом случае, конечно, мы бы сочли датой его отъезда из
Петербурга в Москву в строфе VI. 2, — 3 июня 1822 г., а не 1821
г. — и это бы внесло безнадежную путаницу в календарь его и
Татьяниной жизни, их местопребываний, поскольку невозможно
представить себе, что в Петербурге или в Москве, где она также
жила в 1822 г., Онегин (по крайней мере) не услышал бы о ней от
общих друзей, таких как его кузен — князь N. или князь
Вяземский. Однако, судя по тому, как обстоят дела, т.е.,
основываясь только на тех строфах, которые Пушкин решил
оставить, — нам следует ограничить путешествие Онегина Россией
(см. также мой коммент. к главе Восьмой, XIII, 14).
| |
А.Венецианов
(1780-1847) |
 |
Пастушок.
1820 |
| |
|
А.Венецианов
(1780-1847) |
 |
Гумно.
1821-1822 |
| |
|
А.Венецианов
(1780-1847) |
 |
Утро в поместье.
1823 |
| |
|
Отрывки из Путешествия
Онегина.
Предисловие было предпослано автором отдельному изданию восьмой главы
(1832), которая появилась с пометой: Последняя глава «Евгения Онегина».
В издании романа в 1833 г. П, помещая после «Примечаний к Евгению
Онегину» специальное добавление: «Отрывки из путешествия Онегина»,
перенес текст предисловия в начало этого раздела.
В «Путешествие» включены строфы, написанные в разное время: описание
Одессы было создано в 1825 г. в период работы над четвертой главой.
Начало опубликованного текста «Путешествия» писалось осенью 1829 г.,
последние строфы закончены 18 сентября 1830 г. во время пребывания П в
Бол-дине. В какой мере «Путешествие» было закончено - неясно. В
предисловии П сообщает, что ему пришлось исключить уже готовый и
законченный текст всей главы («Автор чистосердечно признается, что он
выпустил из своего романа целую главу, в коей описано было путешествие
Онегина по России» - VI, 197). Добавляя, что ему пришлось «пожертвовать
одною из окончательных строф», он закрепляет в читателе мысль, что текст
был написан полностью, вплоть до последнего стиха. Однако как изучение
рукописей, так и рассмотрение самих сохранившихся строф не позволяет
подтвердить это. Видимо, у П был какой-то обширный, но вряд ли
завершенный окончательно текст главы, когда он отказался от мысли о ее
полном включении и прекратил работу над ней.
Прежде всего, не ясен до конца маршрут путешествия. Сам П подчеркнул,
что речь идет о путешествии по России. О том же писал и Александр
Тургенев, видимо, слушавший какие-то фрагменты текста. Однако не
исключено, что в некоторые моменты работы П предполагал описать
заграничное путешествие. На это указывает, во-первых, хронология
странствий Онегина: герой романа, «убив на поединке друга» (VIII, XII,
9), оставил деревню зимой 1821 г. 3 июля 1821 г. он отправился в
путешествие. В Петербург Онегин возвратился осенью 1824 г. Таким
образом, путешествие его длилось около трех с половиной лет. Учитывая,
что сохранившиеся строфы «Путешествия» рисуют его как безостановочное
бегство от тоски и постоянную и быструю «перемену мест», срок в три с
половиной года кажется слишком длительным для путешествия по России.
Летом 1823 г. Онегин встретился с Пушкиным в Одессе. Где был он в
последующее время? Во-вторых, в восьмой главе возвращение Онегина
сравнивается с приездом на родину Чацкого и употребляется формула: «С
корабля на бал» (VIII, XIII, 14). Чацкий вернулся в Россию из-за
границы, морем прибыв в Петербург и оттуда прискакав в Москву. Он «хотел
объехать целый свет, И не объехал сотой доли» (I, 9). «Горе от ума»
приходилось неоднократно упоминать в связи с EO. До сих пор это было
обусловлено параллелизмом в изображении московского общества и
построении сатирических образов (с. 331). Не следует, однако, забывать,
что Чацкий был единственным в современной EO литературе героем, который
мог быть сопоставлен с Онегиным. Параллелизм сюжетной ситуации:
«возвращение из путешествия - влюбленность - объяснение - крах надежд» -
вряд ли ускользнул от внимания автора EO. Если же П чувствовал эту
параллель, то упоминание о том, что Онегин возвратился «как Чацкий» и
попал с корабля на бал, может служить и основанием и для некоторых
суждений о маршруте героя. Онегин, который еще в первой главе был «готов
<...> увидеть чуждые страны» (I, LI, 1-2), мог отплыть из Одессы, чтобы
через год с лишним вернуться, в Петербург. Однако даже если такого рода
замыслы и имелись у П, от них не осталось следов. «Путешествие Онегина»
фрагментарно и в пространстве, и во времени - нам остается лишь
комментировать наличный текст и реконструировать те пропуски, которые
имели не сознательно-художественный, а вынужденно-цензурный характер.
К последним в первую очередь относится эпизод посещения Онегиным военных
поселений. О существовании его узнаем от авторитетного свидетеля - П. А.
Катенина, который имел возможность ознакомиться с рукописным текстом, и,
как видно из пушкинского предисловия, обсуждал его с автором. В ответ на
запрос Анненкова Катенин в письме от 24 апреля 1853 г. писал: «Об осьмой
главе Онегина слышал я от покойного в 1832-м году, что сверх
Нижегородской ярмонки и Одесской пристани, Евгений видел военные
поселения, заведенные Аракчеевым, и тут были замечания, суждения,
выражения, слишком резкие для обнародования, и потому он рассудил за
благо предать их вечному забвению, и вместе выкинуть из повести всю
главу, без них слишком короткую и как бы оскудевшую». Опубликовавший
письмо П. А. Катенина П. А. Попов писал: «Катенин сообщил Анненкову не
только новую для нас деталь фабулы исключенной автором главы «Евгения
Онегина», чрезвычайно важную для творческой истории этого романа, но и
указал причины, побудившие Пушкина «предать вечному забвению» «слишком
резкие для обнародования» строфы» (Попов П. А. Новые материалы о жизни и
творчестве А. С. Пушкина. - «Литературный критик», 1940, № 7-8, с. 23,
237). Естественно возникает вопрос: «В какой момент путешествия Онегин
посещал военные поселения?» Традиционно эпизод этот ассоциируют с
отрывком, посвященным Новгороду, и, таким образом, с него начинается
странствие героя по России. Было высказано предположение, что Онегин
должен был посетить Одесские поселения генерала И. О. Витта, с которым П
был знаком в Одессе и в любовницу которого, Каролину Собаньскую, он был
влюблен.
Одесские поселения привлекали внимание южных декабристов:
Пестель намеревался даже жениться на дочери Витта и поступить в
Одесские военные поселения начальником штаба, чтобы получить
ключи от того порохового погреба, которым они, по его мнению,
являлись. Даже в 1825 г., когда обнаружилась провокационная роль
Витта как главной пружины в раскрытии Южного общества, Пестель
все еще предлагал в случае восстания «броситься в поселения»,
надеясь, что поселенцы взбунтуются, а Витт может «пристать» (см.
: Нечкина М. В. Движение декабристов, т. II. М., 1955, с. 206).
П мог знать о военных поселениях под Одессой из многочисленных
источников. Если принять «одесскую» версию, то посещение
поселений заключало бы путешествие Онегина по России и, может
быть, стимулировало начало заграничного странствования. Однако
для определенного решения этого вопроса материалов нет. Чтобы
понять, что означало введение в роман эпизода посещения Онегиным
военных поселений, следует, с одной стороны, вспомнить
непрекращающееся возмущение в обществе этой мерой правительства,
слухи, постоянное обсуждение проблемы военных поселений в кругах
членов тайных обществ, а с другой - атмосферу строгой
секретности, которую создавало правительство вокруг районов
поселенных войск. Последнее ярко характеризуется письмом
Александра I Аракчееву, из которого видно, что сам император
осуществлял мелочную слежку, тщательно просматривая по
ведомостям, кто выехал из столицы в сторону новгородских военных
поселений. Александр писал: «Обращая бдительное внимание на все,
что относится до наших военных поселений, глаза мои ныне
прилежно просматривают записки о проезжающих. Все выезжающие в
Старую Руссу делаются мне замечательны. 2 марта отправились в
Старую Руссу отставной генерал-майор Веригин, 47 егерского полка
полковник Аклечеев, служащий в Департаменте государственных
имуществ форштмейстер 14 класса Рейнгартен для описи лесов,
инженерного корпуса штабс-капитан Кроль. Может быть, они поехали
и по своим делам, но в нынешнем веке осторожность небесполезна.
Если сей Веригин есть тот самый, которого я знаю, т. е. брат
Плещеевой и Данауровой, то в него веры большой не имею, человек
весьма надменный. Но он в вчерашнем рапорте показан уже
воротившимся из Старой Руссы, что довольно странно и время так
коротко было, что кажется ему нельзя было успеть туда и доехать.
То воротился ли он с дороги или какая другая причина проявила
сию странность - остается загадкою. Полковник Аклечеев довольно
заметен. Он служил в гвард. Финляндском полку и перешел с бат.
сего полка в гв. Волынской в Варшаву. Там за содействие с
другими офицерами в некоторой неуважительности к начальству
своему, братом был отставлен и шатался здесь по Петербургу.
Полициею он был замечен между либералистами во время
происшествий Семеновских в 1820 г. После просился на службу и по
общему совещанию с братом написал в его Литовской корпус. Ныне
здесь в отпуску. Может быть, он помещик того уезда, но от него
станется, что он из любопытства поехал в Старую Руссу
посмотреть, что там будет <...> Вообще прикажи Марковникову и
военному начальству обратить бдительное и обдуманное внимание на приезжающих из
Петербурга в ваш край» (вел. кн. Николай Михайлович. Император Александр
I, т. II, СПБ., 1912, с. 645-646).
Онегин «из любопытства» посетил военные поселения, чем должен был
обратить на себя «бдительное и обдуманное внимание».
«Путешествие Онегина» не могло не вызывать в сознании автора и
читателей, если бы они могли ознакомиться с ним в сколь-либо полном
виде, ассоциаций с «Паломничеством Чайльд-Гарольда». Интерес П к этому
произведению не затухал, и еще в середине 1830-х гг. он пытался
переводить его текст (см.: «Рукою Пушкина»). Однако приходится скорее
говорить о различии этих Путешествий. Рассказ об онегинском путешествии
отличается сжатостью, исключительной сдержанностью тона, освобожденного
от каких-либо авторских отступлений, до строфы 16 (по условному подсчету
номеров в черновой рукописи), т. е. до прибытия Онегина в Крым. Это,
видимо, связано с тем, что маршрут, избранный автором для Онегина,
пролегал между Москвой и Кавказом, в местах, лично П в это время не
известных и ни с чем для него не связанных. Тем более заметно, что П
повез Онегина по местам, вызывающим у него не личные, а исторические
воспоминания. Этим, вероятно, рk |
