1 В те дни.
Следует отметить, что эта первая строфа (как и исключенные
строфы, которые следовали за нею), относящаяся к концу 1829 г.,
начинается той же словесной формулой и той же интонацией, что и
стихотворение Пуш-кина «Демон» (1823), которое я рассматриваю в
комментарии к главе Восьмой, ХII, 7, где оно упоминается.
1 в садах Лицея. Имеется в виду
Александровский лицей, или же Лицей императора Александра I,
основанный этим царем 12 авг. 1810 г. в Царском Селе (ныне
Пушкин), в двадцати двух верстах от С.-Петербурга. Пушкин
выдержал вступительные испытания в августе 1811г. Лицей открылся
19 окт. 1811 г., в нем было тридцать воспитанников. Годовщина
открытия Лицея благоговейно отмечалась Пушкиным либо в компании,
либо в одиночестве двадцать раз ( 1817—36). Говоря современным
языком, Лицей представлял собой мужской пансион с трехгодичной
программой подготовительного обучения и трехгодичной— основного.
У каждого из тридцати мальчиков была своя комната. Применение
любого рода телесных наказаний категорически запрещалось, —
большой шаг вперед по сравнению с поркой и прочими жестокостями
лучших школ Англии и континентальной Европы того времени.
Именно в Лицее Пушкин написал свои первые стихотворения. Из них первым,
попавшим в печать, было «К другу стихотворцу» в журнале «Вестник
Европы», издаваемом Владимиром Измайловым, ч. 76, № 13 (4 июля
1814 г.), с. 9—12, с подписью «Александр Н.к.ш.п.». Судя по
отметкам в аттестате, Пушкин показал «превосходные» успехи в
словесности (французской и русской) и фехтовании, «весьма
хорошие» в латыни, государственной экономии и финансах,
«хорошие» в Законе Божьем и Священной истории, логике,
нравственной философии, российском гражданском и уголовном
праве, а «сверх того занимался» историей, географией,
статистикой, математикой и немецким языком. 9 июня 1817 г. он
был выпущен в чине коллежского секретаря (<десятом> по
официальной табели о рангах, включавшей четырнадцать пунктов) и
формально приписан к Коллегии иностранных дел; следующие три
года он провел преимущественно в С.-Петербурге, ведя жизнь
повесы, поэта и фрондера.
До конца дней он сохранил глубокую привязанность к Лицею, который считал
своим истинным домом, и к бывшим однокашникам. Воспоминания о
лицейских днях и о ежегодных встречах 19 окт. он увековечил в
нескольких стихотворениях. Есть что-то знаменательное в том, что
осталось незавершенным стихотворение, писавшееся к последней
лицейской годовщине, на которой он присутствовал. По случаю 19
окт. 1838 г. его товарищ по Лицею Кюхельбекер, находившийся в
сибирской ссылке в Акше, написал чудесные строки:
Он ныне с нашим Дельвигом пирует,
Он ныне с Грибоедовым моим...
Слово «лицей» происходит от парижского «lycée». В 1781 г. Жан Франсуа
Пилатр де Розье (р. 1756) учредил в Париже учебное заведение,
называвшееся Музей,—там преподавались естественные науки. После
его смерти в результате несчастного случая при запуске
воздушного шара в 1785 г. Музей был реорганизован, получив
название Лицей, и туда пригласили Жана Франсуа де Лагарпа читать
курс всеобщей литературы. Он вел его несколько лет и приступил
также к изданию своего знаменитого учебного пособия «Лицей, или
Курс древней и новой литературы» (1799—1805), который через
восемь лет после его смерти использовался в Царскосельском
Лицее.
В письмах 1831 г. из Царского Села, где Пушкин провел первые месяцы после
женитьбы (с конца мая по октябрь) и внес последние поправки в
«ЕО», он не без удовольствия ставит пометы «Сарское Село», или
«Сарско-Село», как прежде на западный лад именовалось это место.
3 Апулея. Луций Апулей, латинский автор
второго века, создатель «Метаморфоз» (также известных под названием
«Золотой осел» — в подражание грекам), которые в России
читались, главным образом, в безвкусных французских
переложениях, — например, аббата Компена де Сен-Мартена («Les
Métamorphoses, ou ГАпе d'or d'Apulée», 2 тома, Париж, 1707, и
последующие издания); на них основывается и тяжеловесная русская
версия Ермила Кос-трова (Москва, 1780—81). Некогда знаменитая
история приключений рассказчика, превращенного в осла, содержит
несколько блестящих эротических эпизодов, но в целом она
покажется сегодняшнему читателю еще скучнее, чем Пушкину в 1815
г. или Монтеню в 1580 г. казался Цицерон.
См. также мой коммент. к главе
Первой, ХХХШ, 3—4.
|
Ф.Рокотов
(1735-1808) |
 |
Портрет А.Г.Бобринского в детстве.
1766 |
| |
|
Ф.Рокотов
(1735-1808) |
 |
Портрет П.И.Вырубова.
1768 |
| |
|
Ф.Рокотов
(1735-1808) |
 |
Портрет неизвестного.
1770 |
| |
|
Ф.Рокотов
(1735-1808) |
 |
Портрет неизвестной в желтом платье.
1770 |
| |
|
Ф.Рокотов
(1735-1808) |
 |
Портрет А. П. Струйской.
1772 |
| |
|
1-2 - В те дни, когда в садах Лицея
Я безмятежно расцветал... -
автореминисценция из стихотворения «Демон»:
В те дни, когда мне были новы
Все впечатленья бытия
(II, 1, 299).
Отсылка эта была понятна читателям пушкинской поры: «Демон», одно из
наиболее популярных стихотворений П (опубликованное под названием
«Мой демон» в «Мнемозине», ч. III, 1824), было через два месяца
перепечатано в «Северных Цветах на 1825 г.» А. Дельвига, затем вошло
в «Стихотворения Александра Пушкина». СПб., 1826, а через неполных
три года - в новое издание: «Стихотворения Александра Пушкина», ч.
I. СПб., 1829. В. Одоевский посвятил ему специальное рассуждение в
статье «Новый демон» («Мнемозина», ч. IV, 1824 - фактический выход в
октябре 1825 г.). Статья эта, а также, быть может, устные споры
вокруг стихотворения, по мнению Ю. Г. Оксмана, вызвали пушкинский
набросок статьи <О стихотворении «Демон»> (См.: Пушкин А. С. Собр.
соч. В 10-ти т. Т. VI. М., 1976, с. 453). Отсылка к «Демону» имела
глубокий смысл: стихотворение, написанное в момент творческого
перелома, создало первую у П концепцию его собственного духовного
развития. Сам П резюмировал ее так: «В лучшее время жизни сердце,
еще не охлажденное опытом, доступно для прекрасного. Оно легковерно
и нежно. Мало по малу вечные противуречия существенности рождают в
нем сомнения, чувство [мучительное, но] непродолжительное. Оно
исчезает, уничтожив навсегда лучшие надежды и поэтические
предрассудки души» (XI, 30). Таким образом, история души автора
рисовалась как смена первоначальной наивной ясности периодом острых
сомнений, за которым последует спокойное, но глубокое охлаждение. В
творчестве П имелась и другая, хотя и близкая концепция его
эволюции. Уже в 1819 г. П написал стихотворение под выразительным
названием «Возрождение», где намечена триада: «первоначальные,
чистые дни» - «заблужденья» - «возрождение». Мысль о возврате к
чистому истоку душевного развития:
Душе настало пробужденье
(II, 1, 406) -
по-разному, но настойчиво варьируется в самообъяснениях 1820-х гг.
Начало главы в этом отношении приносит принципиально и осознанно
новую концепцию, исторический подход переносится и на оценку поэтом
своего собственного пути; вместо чисто психологической триады -
история своей Музы, смена периодов творчества, читательской
аудитории, жизненных обстоятельств, образующая единую эволюцию.
Вместо «падения» и «возрождения» - единая логика развития.
Рассматривая свой творческий путь, П устанавливает место в нем EO,
определяет отношение романа к южным поэмам и «Цыганам». При этом
восьмая глава оказывается не только сюжетным завершением романа, но
и органическим итогом и высшим моментом всего творчества. Вводные
строфы исключительно сильно подчеркивали особое значение восьмой
главы, что резко повышало ее вес в общей структуре романа.
3 - Читал охотно Апулея... - Апулей (около 125 г. н. э. - ?) -
римский писатель. Изобилующий фантастическими и эротическими
эпизодами роман Апулея «Золотой осел» был популярен в XVIII в. П
читал его по-французски. В беловой рукописи: «Читал охотно Елисея»
(VI, 619) - имеется в виду поэма В. Майкова «Елисей, или
Раздраженный Вакх» (1771). Травестийная ирои-комическая поэма
Майкова, содержащая ряд весьма откровенных сцен, описанных в
соответствии с эпической поэтикой классицизма, пользовалась
устойчивыми симпатиями П. В 1823 г. он писал А. А. Бестужеву:
«Елисей истинно смешон. Ничего не знаю забавнее обращения поэта к
порткам:
Я мню и о тебе, исподняя одежда,
Что и тебе спастись худа была надежда!
А любовница Елисея, которая сожигает его штаны в печи,
Когда для пирогов она у ней топилась;
И тем подобною Дидоне учинилась.
А разговор Зевеса с Меркурием, а герой, который упал в песок
И весь седалища в нем образ напечатал.
И сказывали те, что ходят в тот кабак,
Что виден и поднесь в песке сей самый знак -
все это уморительно» (XIII, 64).
То, что «Золотой осел» и «Елисей»
противопоставлены чтению Цицерона как равнозначные, обнаруживает и
природу их истолкования.
6 - Весной, при кликах лебединых... - реминисценция стиха Державина:
«При гласе лебедей» («Прогулка в Сарском Селе». - Державин Г. Р.
Стихотворения. Л., 1957, с. 172). Современный П читатель легко
улавливал эту отсылку.
Пейзаж Царского Села был для П связан с образами XVIII в., и это
делало естественными державинские ассоциации.
Однако для читателя последующих эпох, утратившего связь с
воспоминаниями поэзии Державина, стихи эти стали восприниматься как
типично пушкинские и определили цепь отсылок и реминисценций в
последующей русской поэзии (И. Анненский, А. Ахматова и др.). См.:
Д. С. Лихачев, «Сады Лицея». - В кн.: Пушкин. Исследования и
материалы, IX. Л., 1979.
9 - Моя студенческая келья...
- Студенческая келья - сознательная
отсылка к лицейской лирике, в которой образ «кельи» исключительно
устойчив. Ср. картину посещения «кельи» музой:
На слабом утре дней златых
Певца ты осенила,
Венком из миртов молодых
Чело его покрыла,
И, горним светом озарясь,
Влетала в скромну келью...
(I, 124 - 125).
12-14 - Воспела детские веселья,
И славу нашей старины,
И сердца трепетные сны. -
Стихи дают перечисление основных жанров лицейской лирики: дружеские
послания («Пирующие студенты» - I, 59 - 62 и др.), гражданская
поэзия, историческая элегия («Воспоминания в Царском Селе» - I,
78-83 и др.) и любовная лирика.
В беловой рукописи восьмая (девятая, по первоначальному счету) глава
содержала развернутую концепцию поэтической эволюции П:
В те дни - во мгле дубравных сводов
Близ вод текущих в тишине
В углах Лицейских переходов
Являться Муза стала мне
Моя студенческая келья
Доселе чуждая веселья
Вдруг озарилась - Муза в ней
Открыла пир своих затей;
Простите хладные Науки!
Простите игры первых лет!
Я изменился, я поэт
В душе моей едины звуки
Переливаются, живут
В размеры сладкие бегут.
IV
Везде со мной, неутомима
Мне Муза пела, пела вновь
(Amorem canal aetas prima)
Все про любовь да про любовь
Я вторил ей - младые други,
В освобожденные досуги,
Любили слушать голос мой -
Они пристрастною душой
Ревнуя к братскому союзу
Мне первый поднесли венец
Чтоб им украсил их певец
Свою застенчивую Музу.
О торжество невинных дней!
Твой сладок сон души моей.
V
И свет ее с улыбкой встретил
Успех нас первый окрылил
Старик Державин нас заметил
И в гроб сходя благословил
И Дмитрев не был наш хулитель
И быта русского хранитель
Скрижаль оставя, нам внимал
И Музу робкую ласкал -
И ты, глубоко вдохновенный
Всего прекрасного певец,
Ты, идол девственных сердец,
Не ты ль, пристрастьем увлеченный
Не ты ль мне руку подавал
И к славе чистой призывал
(VI, 620-621).
Первоначальный вариант имел отчетливо полемический смысл: развиваясь
на фоне обострившейся в критике 1829-30 гг. дискуссии о литературной
аристократии и резких нападок Полевого на карамзинскую традицию,
концепция П тенденциозно акцентировала близость его к карамзинизму.
Литературными учителями и крестными отцами музы были названы не
только Державин, но и Карамзин («быта русского хранитель»),
Жуковский («идол девственных сердец») и даже Дмитриев. П сознательно
преподносил читателю стилизованную и тенденциозную картину. Он
прекрасно помнил, что отношение к его литературному дебюту со
стороны признанных авторитетов карамзинизма было далеким от
безусловного признания. Еще познакомясь лишь с журнальными
(неполными) публикациями «Руслана и Людмилы», Дмитриев прислал
Карамзину резкий отзыв о поэме, содержание которого нам известно из
пересказа в письме последнего. Карамзин отвечал Дмитриеву: «Ты, по
моему мнению, не отдаешь справедливости таланту или поэмке молодого
Пушкина, сравнивая ее с Энеидою Осипова: в ней есть живость,
легкость, остроумие, вкус; только нет искусного расположения частей,
нет или мало интереса; все сметано на живую нитку» (Письма
Карамзина.., с. 290). По первым впечатлениям Дмитриев ставил
«Руслана и Людмилу» не только вровень с «Энеидой, вывороченной
наизнанку» Осипова, но даже ниже поэзии В. Л. Пушкина, отношение к
которой в кругах карамзинистов было снисходительно-ироническим:
«Дядя восхищается, но я думаю оттого, что племянник этими отрывками
еще не раздавил его» (Дмитриев, 2, с. 262). Между тем до А. И.
Тургенева и Вяземского дошли слухи, что Дмитриев в Москве в
литературных салонах поносит поэму П. Тургенев на основании этого
отказался посылать Дмитриеву экземпляр «Руслана и Людмилы» (см.:
«Русский архив», 1867, стб. 656). Дмитриев доказывал Тургеневу, что
эти слухи преувеличены. Прочитав наконец поэму полностью, Дмитриев
писал: «Что скажете вы о нашем «Руслане», о котором так много
кричали? Мне кажется, что это недоносок пригожего отца и прекрасной
матери (музы). Я нахожу в нем очень много блестящей поэзии, легкости
в рассказе: но жаль, что часто впадает в бюрлеск, и еще больше жаль,
что не поставил в эпиграф известного стиха с легкою переменою: La
mere en defendra la lecture а sa fille 1.
1 Мать запретит читать это своей дочери (франц.). Измененный стих из
комедии Пирона «Метромания».
Без этой предосторожности
поэма с четвертой страницы выпадает из рук добрыя матери» («Русский
архив», 1864, № 4, стб. 269). Между тем в № 34-37 «Сына Отечества»
появилась обширная статья Воейкова, содержавшая весьма
недоброжелательный разбор «Руслана и Людмилы». Для подкрепления
своей позиции, вызвавшей возражения журнальной критики, Воейков в
дальнейшем ссылался на мнение авторитета: «Увенчанный, первоклассный
отечественный писатель, прочитав «Руслана и Людмилу», сказал: «Я тут
не вижу ни мыслей, ни чувств: вижу одну чувственность» («Сын
Отечества», 1820, № 43). Принято считать, что «увенчанный,
первоклассный отечественный писатель» - Дмитриев. Такое мнение
установилось и в литературоведческой традиции (см.: Томашевский, I,
с. 353; Благой Д. Литература и действительность. Вопросы теории и
истории литературы. М., 1959, с. 215). Г. П. Макогоненко в статье
«Пушкин и Дмитриев» («Русская литература», 1966, № 4) оспорил это
утверждение, но, не назвав никакой иной кандидатуры, предположил,
что Воейков выдумал «увенчанного» писателя. Сомнительно, что Воейков
в обстановке журнальной полемики прибег к явной лжи, в которой его
было так просто уличить. Бесспорно, однако, что Дмитриев отнесся к
статье Воейкова положительно, хотя она была с большим осуждением
встречена молодыми карамзинистами Вяземским, А. Тургеневым и др. 6
октября 1820 г. А. Тургенев писал Вяземскому о статье Воейкова:
«...нелепая и отлично глупая критика, а Дмитриев хвалит ее, хотя
Пушкина уже и не хулит» (Остафьевский архив, II. СПб., 1899, с. 82).
Из этого следует, что Дмитриев до октября 1820 г. «хулил» пушкинскую
поэму. Дмитриев считал даже, что Воейков «расхвалил молодого
Пушкина» и «умел выставить удачнее самого автора лучшие стихи из его
поэмы» (Дмитриев, 2, 269). Однако важнее другое: безусловно, что П
считал: «увенчанный» писатель - Дмитриев. Это совершенно очевидно из
письма его Гнедичу от 27 июня 1822 г. (XIII, 39-40). И хотя к началу
1830-х г. конфликт П с Дмитриевым начал сглаживаться, формула «И
Дмитрев не был наш хулитель» (см. выше текстуальное противоречие ей
в письме А. Тургенева!) явно стилизует реальную картину, видимо, под
влиянием тактики в журнальной борьбе 1830 г. Отношение Карамзина к
начальному периоду творчества П, более благожелательное, все же было
прохладным, что весьма больно задевало поэта. Введенная под
впечатлением полемики с Полевым ссылка на покровительство Карамзина
и Дмитриева в дальнейшем была снята.
Amorem canat aetas prima - пусть юность воспевает любовь (лат).
Цитата многозначительна. Она представляет собой несколько искаженный
стих из «Элегии» римск. поэта Секста Проперция (ок. 50 г. до н. э. -
ок. 15 г. до н. э.) - кн. II, элег. X, стих 7: Aetas prima canat
veneris, extrema tumultus -
Пусть молодежь воспевает любовь, пожилые - сраженья
Прежде я милую пел, войны теперь воспеваю
(Перевод Л. Остроумова).
В издании «Стихотворения Александра Пушкина» (СПб., 1826) поэт
поставит этот стих (в его втором, неискаженном варианте) эпиграфом.
Издание 1826 г. (фактический выход - 30 декабря 1825 г.) было
задумано как итог всего сделанного П в поэзии - издатели в
предисловии предлагали читателям исторически взглянуть на творчество
поэта: «Любопытно, даже поучительно будет для занимающихся
словесностью, сравнить четырнадцатилетнего Пушкина с автором Руслана
и Людмилы и других поэм. Мы желаем, чтобы на собрание наше смотрели,
как на историю поэтических его досугов в первое десятилетие
авторской жизни» (Стихотворения Александра Пушкина, 1826, с. XI).
Таким образом, включение этого стиха в обзор поэтического пути в
начале восьмой главы возвращало к моменту творческого рубежа,
отмеченного первым сборником.
Однако цитата имела для П и другой смысл: выход издания 1826 г.
совпал с первыми неделями после 14 декабря - декларация поэта о
переходе от воспевания любви к поэзии битв неожиданно получила новый
смысл. Карамзин, прочитав эпиграф, пришел в ужас и воскликнул: «Что
вы это сделали? Зачем губит себя молодой человек!» (свидетельство
Бартенева со слов Плетнева, бывшего свидетелем разговора - «Русский
архив», 1870, № 7, стб. 1366). У Карамзина не вызвало никаких
сомнений, что «tumultus» относится к событиям 14 декабря. Очевидно,
так восприняли и читатели. Это было существенно для П, который в
комментируемом отрывке настойчиво намекал на связь своей Музы с
атмосферой политической конспирации 1820-х гг. Не случайно
Вяземский, читая восьмую главу (стих: «Грозы полуночных дозоров»),
высказал предположение: «Вероятно, у Пушкина было: полночных
заговоров» («Русский архив», 1887, № 12, с. 577). Предположение
Вяземского не подтверждается наличными рукописями, но вполне
соответствует духу третьей строфы.
Итак, этапы эволюции рисуются в следующем виде: Лицей - поэзия
любви; Петербург - поэзия «буйных споров» и «безумных пиров».
Естественным был переход в следующей строфе к ссылке. |
