Здесь Пушкин начинает пристальную разработку темы Ленского. Она заключается в изображении образа этого юного и посредственного поэта в выражениях, которые сам Ленский использует в своих элегиях (образец их дан в главе Шестой), — выражениях, то затуманенных потоком неопределенных слов, то проникнутых наивной высокопарностью в псевдоклассическом духе второстепенных французских поэтов. Даже самый точный перевод сталкивается с неизбежной и неопределенной «flou» <«туманностью»> великолепного пушкинского изображения.
 Эта строфа была первой опубликованной Пушкиным строфой «ЕО» (в «Северных цветах на 1825 год» Дельвига, конец декабря 1824 г.). Я полагаю, причиной избрания этих отрывков (строфы VII—X) для предварительной публикации стало желание нашего поэта привлечь внимание своих друзей (в строфе VIII), ибо никто из них ничего не сделал, чтобы разбить сосуд его клеветников (см. мои коммент. к главе Четвертой, XIX, 5).

^5-6 - Он верил, что друзья готовы За честь его приять оковы... - Имеется в виду баллада Шиллера «Порука», в которой один из героев представляет свою жизнь порукой за слово Друга. Ю. Н. Тынянов связал поклонение Ленского Шиллеру (ср.: «При свечке, Шиллера открыл» VI, XX, 4) с чертами Кюхельбекера, которые, по его мнению, П ввел в образ Ленского (Тынянов, Пушкин и его современники, с. 233 - 294).

⁸ - Разбить сосуд клеветника... - Сосуд (церковносл.) зд.: оружие (ср.: Псалтирь, псалом 7, стих. 14: «Уготова сосуды смертный»), т. е. Ленский верил, что друзья готовы разбить оружие клеветы. Соотношение дружбы и клеветы волновало П. Юношеской вере Ленского противостоят трагическое отождествление друга и клеветника в стихотворении П «Коварность» (1824) и иронические стихи в EO (IV, XIX, 4-9).

^9-14 - Что есть избранные судьбами... - В первом печатном издании 1826 г. заменены точками. В данном случае, пропуск явно имел не композиционный, а цензурный характер. Более того, П, видимо, счел необходимым дать читателю знать об этом. Показательно, что в первом и втором полных изданиях романа 77, воспользовавшись притуплением бдительности цензуры, считавшей, что перед ней простая перепечатка уже цензурованного текста, дал не шесть, а пять строк точек, восстановив 9-й стих: «Что есть избранные судьбами...». Такой отрывочный текст не имел никакого иного смысла, кроме единственного - указать читателю на значительность для автора пропущенных стихов. Смысл стихов звучит сознательно зашифрованно, и предложенное для его расшифровки сопоставление со стихотворением Кюхельбекера «Поэты» (см.: Тынянов, Пушкин и его современники, с. 276-277; принято: Бродский, 135) мало что разъясняет. Прав Б. В. Томашевский, который, сблизив эти стихи с наброском:

Бывало в сладком ослепленье
Я верил избр<анным> душам,
Я мнил - их тай<ное> рожденье
Угодно [властным] небесам
(II, I, 294),

органически связанным с посланием В. Ф. Раевскому (1823), увидал в них намек на тайное общество или, по крайней мере, на некоторый круг конспираторов. (Томашевский, I, с. 551). Это делает понятной и веру Ленского, что усилие «избранных судьбами» когда-нибудь «мир блаженством одарит», и автоцензуру данных строк.

¹ Негодованье, сожаленье. Хотя ритм в моем переводе нарушается, я не хотел менять порядок слов.

^1-2 Китс, которого Пушкин не знал, начинает сонет «К Хейдону» ( 1816) с удивительно сходной интонации:
Благородство, стремленье к добру...
Подобные совпадения смущают и сбивают с толку охотников за сходствами, искателей источников и неутомимых преследователей параллельных мест.

² Очевидно, мне не следовало переводить «благо» как «добро», чтобы сохранить соотношение с философским понятием «благо» в главе Шестой, XXI, 10, о чем см. мои коммент.

^5-6 на свете... Гете. Эта ужасная рифма (с именем немецкого поэта, небрежно произнесенным по-русски) была, как ни странно, повторена в 1827 г. Жуковским в стихотворении, посвященном Гёте, в четвертом из шести его четверостиший:

В далеком полуночном свете
Твоею музою я жил.
И для меня мой гений Гете
Животворитель жизни был!

Немецкий язык Пушкин знал еще хуже английского и имел весьма туманные представления о немецкой литературе. Он не испытал ее влияния и неприязненно относился к ее тенденциям. То немногое, что он читал из нее, было либо во французских переводах (оживлявших Шиллера, но удушавших Гёте), либо в русских пересказах: например, переработка Жуковским темы шиллеровской «Теклы» по мастерству и благозвучию превосходит свой оригинал; однако добрейший Жуковский сделал («Лесной царь», 1818) из гётевского, исполненного галлюцинаций «Erlkônig», жалкую мешанину (подобно тому, как в 1840 г. Лермонтов из великолепного «Auf alien Gipfeln» * сделал «Горные вершины»).

* «Ночная песня странника» (1780) Гёте начинается строкой «Ûber alien Gipfeln...» <«Над всеми вершинами.. .»> {примеч. пер.).

С другой стороны, некоторые читатели предпочитают пушкинскую «Сцену из Фауста» (1825) всему гётевскому «Фаусту», в котором они усматривают подозрительные черты банальности, ослабляющие общее впечатление.
 Второстепенный поэт Веневитинов (покончивший самоубийством **
в 1827 г. в возрасте двадцати одного года), в чем-то похожий на Ленского,

** Д.В. Веневитинов умер 15 (27) марта 1827 г., простудившись после бала (примеч. пер.).

обладал большим, чем Ленский, талантом, но столь же наивно стремился отыскать себе учителей и наставников. Вместе с другими молодыми людьми он преклонялся пред алтарями немецкой «романтической философии» (парадоксальным образом перемешавшейся с идеями славянофильства — одного из наиболее скучных учений), восхищаясь Шеллингом и Кантом,

подобно тому, как молодежь следующего поколения восхищалась Гегелем, а затем Фейербахом.
Хотя Пушкин был все еще готов говорить «о Шиллере, о славе, о любви» с друзьями своей туманной юности (см. в его стихотворении 1825 г., посвященном годовщине Лицея,—« 19 октября»—строфу, обращенную к Кюхельбекеру) и хотя он безгранично восхищался Гёте, которого ставил выше Вольтера и Байрона, в один ряд с Шекспиром (конечно, в переводе Пьера Летурнера), он никогда определенно не высказывался о «le Cygne de Wéimar» «(веймарском лебеде»>. В немного нелепом стихотворении («К Пушкину», 1826) Веневитинов безуспешно умолял его написать оду к Гёте:
И верь, он...
В приюте старости унылой
Еще услышит голос твой,
И, может быть, тобой плененный,
Последним жаром вдохновенный,
Ответно лебедь запоет
И, к небу с песнию прощанья
Стремя торжественный полет...
Тебя, о Пушкин, назовет.
9-'° И муз возвышенных искусства. ..он не постыдил. Мне представляется, что здесь присутствует произвольная инверсия, имеющая смысл: «и он не постыдил искусства возвышенных муз».
13-14 Замышляя образ Ленского, Пушкин был здесь, по-видимому, более высокого мнения о нем, чем в главе Шестой, XXI—ХХШ, где о приведенных стихах Ленского и их описании едва ли можно сказать «порывы [фр. «les
élans»] девственной мечты». Они нарочито созданы Пушкиным, чтобы сообразовать их с русскими вариантами французских рифмованных банальностей того времени.





 

В.Тропинин (1776-1857)

Портрет В.И. Ершовой с дочерью. 1831

В.Тропинин (1776-1857)

Голова девочки. 1831

В.Тропинин (1776-1857)

Портрет Д.В.Киселева. 1834

IX-X - Строфы посвящены характеристике поэзии Ленского. П первоначально полагал дать их в значительно более развернутом виде, но остановился на сжатом варианте. В строфе IX нагнетаются устойчивые фразеологизмы романтической поэзии: «чистая любовь», «сладкое мученье», «с лирой странствовал на свете», «поэтический огонь», «возвышенные музы», «возвышенные чувства» и пр. Поскольку в пределах строфы им не дано стилистической антитезы, они воспринимаются как свойство авторской точки зрения (о понятии «точки зрения» см.: Успенский Б. А. Поэтика композиции. Структура художественного текста и типология композиционной формы. М., 1970). В строфе X романтические штампы контрастно сопоставлены в последнем стихе с иронически освещающей их авторской речью, а некоторые выделены курсивом, который в пушкинском романе обычно обозначает чужую речь (заменяя, в соответствии с традициями графики той поры, современные кавычки). В результате поток романтических выражений становится в X строфе не авторской точкой зрения, а объектом авторского наблюдения и изображения. Такое «скольжение» позиции повествователя позволяет П создать «объемный» текст.
Первоначальный вариант характеристики значительно более резко определял политическую направленность поэзии Ленского, сближая ее с теми установками, которые настойчиво стремились привить П его декабристские друзья в Петербурге и Кишиневе.
Тема поэзии Ленского развивалась также в строфах IXа, IXб, IXв и XVIIг (VI, 270-272, 282-283), дополнявших политическую характеристику его лирики. Ленский - поэт возвышенной любви, и стихи его противопоставляются эротической поэзии «певцов слепого упоенья»:

Не пел порочной он забавы
Не пел презрительных цирцей
Он оскорблять гнушался нравы
Прелестной <?> лирою своей
Поклонник истинного счастья
Не славил сети сладострастья
(VI, 270).

Стихи эти написаны с позиции полного неприятия «нечистой» эротической поэзии. Однако для более глубокого осмысления их следует иметь в виду, что их пишет автор «Гавриилиады», отношение к которой, равно как и к пушкинской эротической лирике, со стороны друзей-декабристов было осудительным. Достаточно сравнить обличение «элегий живых» «певцов любви» в строфе IXб:

... Напрасно ветряная младость
[На ложе неги], на пирах
Хранит и в сердце и в устах
Стихов изнеженную сладость
И на ухо стыдливых дев -
Их шепчет робость одолев
(VI, 271) -

с пушкинской автохарактеристикой в полемическом послании В. Ф. Раевскому:

... иногда
Мои коварные напевы
Смиряли в мыслях юной девы
Волненье страха <и> стыда
(II, 1, 260),

чтобы убедиться, что П создает обличительный монолог, полемически написанный с позиций его декабристских друзей и задевающий одну из сторон его собственной поэзии. В строфе IX в, с одной стороны, резкость осуждения эротической поэзии возрастает, приобретая пародийный характер, с другой - П намекает на то, что аскетизм декабристской поэзии сродни чопорности их литературных и политических антиподов - старших карамзинистов:

Не вам <«певцам любви». - Ю. Л.> чета был строгий Ленской
Его [труды] конечно мать
Велела б дочери читать
(VI, 272).

Последние стихи намекают на больно задевшую П оскорбительную эпиграмму И. И. Дмитриева по поводу «Руслана и Людмилы»:

Мать дочери велит на сказку эту плюнуть.

Эпиграмма, как и два последних стиха П, - вольная обработка известной эпиграммы Пирона.
Позиция П была сложной: вставая в ряде стихотворений на декабристскую позицию безусловного отказа от эротической лирики во имя «строгой» поэзии (ода «Вольность» и др.), он одновременно активно развивал и другую поэтическую концепцию. Страстная любовная поэзия с этой, второй точки зрения не противопоставлялась свободолюбию, а входила в него (ср. стихотворение «Краев чужих неопытный любитель...» (1817), где рядом поставлены, как два равноценных идеала, «гражданин с душою благородной» и «женщина» «с пламенной, пленительной, живой» красотой - II, 1, 43). Авторская позиция П, таким образом, включала в себя стилистическое многоголосие и тот полифонизм точек зрения, который уже современники называли «протеизмом», ср.:

Пушкин, Протей
Гибким твоим языком и волшебством твоих песнопений!
(Из письма Н. И. Гнедича от 23 апреля 1832 г. - XV, 19;

образ поэта-протея восходит к стихотворению Карамзина «Протей, или Несогласия стихотворца»).
В тех случаях, когда позиция автора EO заключалась в совмещении различных точек зрения, каждая из них, взятая изолированно, могла выступать в освещении авторской иронии. Такая ирония не равнялась отрицанию. С этой позиции ригоризм «строгого Ленского», особенно в контексте его юношеской влюбленности, окрашивался иронией. Однако, сведя позицию Ленского почти к пародийной, П тут же дал параллельный вариант, в котором та же тема получила диаметрально противоположное эмоционально-стилистическое решение: П говорил самые значимые слова, которые можно было бы сказать против него самого с позиции В. Ф. Раевского в защиту «строгой поэзии»:

Но добрый юноша готовый
Высокий подвиг совершить
Не будет в гордости суровой
Стихи нечистые твердить
Но праведник изнеможенный
К цепям неправдой присужденный
[В своей] <нрзб.> в т<юрь>ме
С лампадой, дремлющей во тьме
Не склонит в тишине пустынной
На свиток ваш очей своих
И на стене ваш вольный стих
Не начертит рукой безвинной
Немой и горестный привет
Для узника [грядущих] <лет>
(VI, 282-283).

Образ юноши, готового совершить «высокий подвиг» тираноубийства, был для П в определенной мере автобиографичен, а за фигурой узника, конечно, вставал В. Ф. Раевский. Осуждение с этих позиций «вольных» (зд.: развратных) стихов, конечно, было окончательным приговором. Диалогическое сопоставление Двух литературных позиций, из которых каждая имеет свою глубокую правду, но одновременно нуждается в антитезе, вводит нас в самую сущность идейно-стилистической структуры EO. П в окончательном тексте второй главы снял эту сложную литературную полемику, поскольку к моменту окончания главы она утратила актуальность, но сохранил «строгий» характер поэзии Ленского.

¹ - Негодованье, сожаленье... - Первое слово характеристики поэзии Ленского адресовало осведомленного читателя к стихотворению П. А. Вяземского «Негодованье» (1820):

Мой Аполлон - негодованье!
При пламени его с свободных уст моих
Падет бесчестное молчанье
И загорится смелый стих.
Негодование! огонь животворящий!
(Вяземский, с. 136).

² - Ко благу чистая любовь... - Стихи представляют собой перефразировку отрывка из «Уныния» Вяземского (1819):

Но слава не вотще мне голос подала!
Она вдохнула мне свободную отвагу,
Святую ненависть к бесчестному зажгла -
И чистую любовь к изящному и благу
(Вяземский, с. 134).

Однако лексика этого рода была характерна для декабристской поэзии в целом. Ср., например:

Мой друг! Недаром в юноше горит
Любовь к общественному благу!
(Рылеев К. Ф. Полн. собр. стих.
Л., 1971, с. 102).

⁶ - Под небом Шиллера и Гете... - Истолкование Шиллера и Гете как апостолов романтизма в значительной мере связано с книгой Ж. Сталь «О Германии» (ср. об Онегине в черновиках I главы: «Он знал немецкую словесность По книге госпожи де Сталь» - VI, 219). Однако имелась и встречная русская традиция, например, известный П культ Шиллера в семье Тургеневых, восходящий еще к старшему брату Андрею. Однако в первую очередь П, вероятно, припоминал своего лицейского друга В. Кюхельбекера, поклонника Шиллера, который, совершая «с лирой» поездку по Европе, посетил в 1820 г. Гете. См.: Жирмунский В. Гете в русской литературе. Л., 1937, с. 151 - 158; H.-В. Harder. Schiller in RuЯland. Materialien zu einer Werkungsgeschichte (1789-1814). Berlin - Zьrich, 1969. романтический культ «неба Шиллера и Гете» язвительно высмеял в 1824 г. пушкинский приятель В. С. Филимонов в поэме «Дурацкий колпак»:

О, как Германия мила!
Она.в дыму своем табачном,
В мечтаньи грозном, но не страшном,
Нам мир воздушный создала,
С земли на небо указала;
Она отчизна Идеала,
Одушевленной красоты,
И эстетической управы,
И Шиллера и Гете славы,
Она - приволие мечты
(Поэты 1820- 1830-х годов, с. 151).

«Дурацкий колпак» вызвал сочувственный отклик П (III, 1, 99).

² ясна. Русское слово подразумевает ясность как чистоту и безмятежность, что отсутствует в английском эквиваленте (т.е. в отношения «мыслей» и «сна» в этой строфе). С другой стороны, позднее мы узнаем, что высшее достижение Ленского, последняя его элегия, была даже еще более темной, чем упомянутая здесь «туманна даль». «Ясность», очевидно, относится скорее к его личности, чем к его поэзии.

⁸ И нечто, и туманну даль. Русское книжное «нечто» нельзя передать одним словом по-английски. По-французски это выглядело бы как: «Je ne sais quoi de vague, et le lointain brumeux».
Ср. замечание Шатобриана о «le vague de ses passions» <«туманности его чувств»>, которое я цитирую в коммент. к главе Первой, XXXVIII, 3—4. См. также коммент. к главе Четвертой, ХХХII.
Дополнительный оттенок туманности прекрасно передан употреблением стилизованной и архаично усеченной формы «туманну» вместо «туманную». И все это смодулировано в подобном вздоху ключе скольжения на второй стопе (см. «Заметки о стихосложении»). Прекрасная строка в прекрасной строфе.

⁸ даль. Необъятный простор, необозримое пространство, ширь, открывающийся вид, перспектива; загадочность далекого пространства — излюбленная тема русских романтиков, вызывающая ассоциации, которые отсутствуют в ангаийском языке; хорошо рифмуется со схожими понятиями: «жаль», «печаль» и «хрусталь». Производное «отдаление», французское «Féloignement», не имеет точного английского соответствия; еще есть слово «удаляться», французское «s'éloigner», уходить куца-то, которое Ленский использует в своей элегии, глава Шестая, XXI, 3.

¹¹ лоно тишины. Французское слово «sein» <«лоно», «чрево»> — избитое выражение в языке французской поэзии и прозы восемнадцатого века для обозначения женского чрева (в узком смысле «лоно» — это матка) в таких фразах, как «l'enfant que je porte dans mon sein» <«ребенок, которого я ношу в моем чреве»>. Даже трудолюбивые пчелы, как говорят поэты, несли мед в своем «sein».
 «Лоно тишины» — обычный галлицизм: «le sein du repos». Английский эквивалент встречаем у Джеймса Битти: «Когда возлежа на лоне тишины...» («Уединение», 1758, строка 35). Замечательный французский пример в «Стихах для подножия статуи» Шарля Пьера Колардо ( 1732—76):

.. .cette jeune beauté...
Rêveuse au sein de la tranquillité...

<.. .эта юная красавица...
Мечтательница на лоне тишины...>

или в «Послании в деревню» («Almanach des Muses», 1801, с. 195) мадам Бурдик-Вио:

Au sein de la tranquillité,
Loin du tumulte de la ville...

<Ha лоне тишины,
Вдали от городского шума.. .>.

Можно было привести еще немало других французских примеров.
 Это «лоно тишины» еще долго после гибели Ленского преследовало стихи пушкинских современников. Языков (чьи элегии упомянуты наравне с элегиями Ленского в главе Четвертой, XXXI) использовал это выражение в своем стихотворении «Тригорское» (имение госпожи Осиповой; см. последние строфы «Путешествия Онегина»). Оно встречается также в «Романсе» (1831) Александра Полежаева. Весьма любопытно, что сам Пушкин использует его в главе Седьмой, П, 8: «на лоне сельской тишины», — в романтическом духе изображая весеннее томление. Следует отметить, однако, что в главе Второй, X, 11 это выражение дано в винительном падеже; странное вместилище для слез Ленского.
 Неточный и весьма посредственный, кроме идиоматических клише, Дюпон правильно переводит большинство галлицизмов в «ЕО», а также и это выражение, в то время как честолюбивая, трудолюбивая и в целом гораздо более точная в переводе команда Тургенев — Виа