Eugene Onegin

страница 5

в оформлении использованы картины художника Д. Левицкого

Текст романа с комментарием В.В.Набокова, комментарием Ю.М.Лотмана
и примечаниями Б.В.Томашевского
(комментарии и примечания выделяются соответствующим цветом)

Евгений Онегин

РОМАН В СТИХАХ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

VI

Латынь из моды вышла ныне:
Так, если правду вам сказать,
Он знал довольно по-латыне,
Чтоб эпиграфы разбирать,
Потолковать об Ювенале,
В конце письма поставить vale,
Да помнил, хоть не без греха,
Из Энеиды два стиха.
Он рыться не имел охоты
В хронологической пыли
Бытописания земли:
Но дней минувших анекдоты
От Ромула до наших дней
Хранил он в памяти своей.

^1-4 Фраза может быть понята двояко: 1) «поскольку латынь вышла из моды, неудивительно, что Онегин мог разбирать лишь эпиграфы» и т.д. (и в этом случае «так» означало бы «поэтому»); 2) «хотя латынь и вышла из моды, все же он мог разбирать эпиграфы» и т.д. Первое толкование мне представляется не имеющим смыс-ла. Знание латинских выражений, пускай небольшое, которое было у Онегина, отмечено скорее в противовес, чем в подтверждение первого толкования. Второе и, по моему мнению, правильное толкование содержит элемент юмора: «Латынь вышла из моды; и можете ли вы поверить, он действительно был способен разбирать об-щеизвестные выражения и говорить об Ювенале [в фран-цузком переводе]!» Ироническая перекличка с VIII, I-2:

Всего, что знал еще Евгений,
Пересказать мне недосуг.

Один из эпиграфов, который он смог бы разобрать, предваряет главу Вторую.

³ Он знал довольно по-латыне. Должно быть «латыни».

⁵ Потолковать об Ювенале. Пушкин использовал в качестве рифмы к слову Ювенал тот же глагол (несов. вид, ед. ч., 3 л. «толковал»), что и в самом первом изданном стихотворении «К другу стихотворцу» (1814).
Лагарп заметил в 1787 г. в «Лицее, или курсе древней и новой
литературы» *,

* (Париж, 1799—1805); II, 140—41; (Париж, 1825—26), Ш, 190.

цитируя переводчика Ювенала Жана Жозефа Дюзо: «[Ювенал], писал в мрачное время [ок. 100 г. н.э.]. Характер римлян настолько пришел в упадок, что люди не осмеливались произнести слово свободы» и т.д.
Жана Франсуа де Лагарпа ( 1739—1803), известного французского критика, чей «Курс литературы» служил учебником юному Пушкину в Царскосельском Лицее, не следует путать с Фредериком Сезаром де Лагарпом (1754—1838), швейцарским государственным деятелем и российским генералом, наставником Великого князя Александра, ставшего позднее царем Александром I.
Байрон в письме Фрэнсису Ходжсону от 9 сент. 1811г. (в то время, когда Онегин заканчивал свое образование) пишет: «Я читал Ювенала... Десятая Сатира... — самый верный способ сделать свою жизнь несчастной...».
«Сатира X» во французском переводе (с латинским параллельным текстом) Отца Тартерона из «Общества Иисуса»(новое изд., Париж, 1729), которую наставник Онегина мог ему читать, начинается словами: «Немного людей в мире... способны отличить настоящее благо от настоящего зла». В этой сатире встречается известная фраза о том, что люди удовлетворяются хлебом
и зрелищами (строки 80—81 ), и другая — о том что деспоты редко умирают своей смертью (строка 213). Пушкину был хорошо известен пассаж о комичности и бе-зобразном виде старости (строки 188—229). Сатира оканчивается призывом быть добродетельными и предоставлять богам определять, что для нас является благом (строки 311—331).

⁶ vale. Пушкин заканчивает письмо к Гнедичу от 13 мая 1823 г. словами «Vale, sed delenda est censura» <«Прощай-те, цензуру же должно уничтожить»—лат.> (что, конечно, не означает, что его или Онегина «vale» являлось «ре-волюционным призывом», как могли подумать советские комментаторы); в письме к Дельвигу в ноябре 1828 г. есть «Valc et mihi favere» <«Будь здоров и благоволи мне»> как мог Евгений Онегин». Это было французской эпистолярной модой восемнадцатого века (например, Вольтер закончил письмо к Сидевиллю в 1731 г. словами «Vale, et tuum ama Voltairium» <«Прощай, любящий тебя Вольтер»>).

⁸ Из Энеиды два стиха. Например, «Una salus victis, sperare nullam salutem» — «Le seul salut des vaincus est n'attendre aucun salut» <«Ддя побежденных спасение одно — о спасенье не думать» — пер. С. Ошерова> (Энеида, II, 354); или следующая фраза, обыкновенно в России ошибочно цитируемая как состоящая из отдельных стихов: «sed duris genuit te cautibus horrens Caucasus» <«Кручи Кавказа твои, вероломный, на свет породили» пер. С. Ошерова> «l'affreux Caucase t'engendra dans ses plus durs rochers» (об-ращение Дидоны к Энею, IV, 366—367, пер. Шарпентье), которую Жан Реньо де Сегре «перевел»:

Et le Caucase affreux t'engendrant en courroux;
Te fit l'âme et le coeur plus durs que ses cailloux.

<И ужасный Кавказ породил тебя в ярости;
Сделал твою душу и сердце крепче, чем кремни>.

Ситуация с этими строфами имеет родовое сходство с произведением Сэмуела Батлера "Гудибрас" (1663), ч. I, песнь I, строки 136—37:

Поскольку подвернулся случай, буду цитировать:
Неважно правильно или ошибочно...

^1-8 - Латынь из моды вышла ныне... Из Энеиды два стиха. - Знание латыни, обычное в среде воспитанников духовных семинарий, не входило в круг светского дворянского образования. Однако еще Радищев подчеркнул значение латинского языка для воспитания гражданских чувств: «Солнце, восходя на освещение трудов земнородных, нередко заставало его <Ф. Ушакова. - Ю. Л.>, беседующего с Римлянами. Наиболее всего привлекала его в Латинском языке сила выражений. Исполненные духа вольности сии властители Царей упругость своея души изъявили в своем речении. Не льстец Августов и не лизорук Меценатов прельщали его, но Цицерон, гремящий против Катилины, и колкий Сатирик, нещадящий Нерона» (Радищев А. Н. Полн. собр. соч., т. I. М.-Л., 1938, с. 179). Латынь для разночинной интеллигенции XVIII - начала XIX вв. была таким же языком-паролем, как французский для дворянства. От Ломоносова, кричавшего в Академии одному из своих противников: «Ты де што за человек <...> говори со мною по латыне» ¹

(раз не можешь - значит не ученый!), до Надеждина, уснащавшего свои статьи эпиграфами и цитатами на античных языках с целью изъять литературную критику из сферы дворянского дилетантизма, протянулась единая нить ранней русской разночинской культуры. Известен факт создания в последней трети XVIII в. чиновниками И. К. Стрелевским и И. Н. Буйдой антиправительственной прокламации на латыни.

¹ Протокол так рисует последующее: «Он ответствовал, что я не умею, на что он: ты де дрянь, никуда не годисся и недостойно произведен» (Билярский П. С. Материалы для биографии Ломоносова. СПб., 1865, с. 29).

Однако определенное распространение латинский язык получил и среди дворян, стремившихся к серьезному образованию. Так, А. С. Кайсаров, приехав в начале XIX в. в Геттинген, прежде всего засел за латынь, а в 1806 г. уже написал и защищал на латинском языке диссертацию «О необходимости освобождения рабов в России». Мода на воспитателей-иезуитов в начале 1800-х гг. также способствовала тому, что латынь стала включаться в круг знаний, необходимых дворянину. Онегин, учившийся под руководством аббата-католика, конечно, должен был бы при минимальном усердии основательно усвоить латынь. Характеристики: «Не мог он Тацита <читать>», «не мог он tabula спрягать» (VI, 219) имеют иронический характер.
С закрытием иезуитских пансионов в 1815 г. латынь выпала из круга «светского» образования («из моды вышла ныне»). К 1820-м гг. знание латыни стало восприниматься как свидетельство «серьезного» образования в отличие от «светского». Знание латинского языка было распространено среди декабристов. Пушкин «хорошо учился латинскому языку в Лицее» (Покровский M. M. Пушкин и античность. - Пушкин, Временник, 4-5, с. 28) и позже читал в подлиннике даже сравнительно малоизвестных латинских авторов (См.: Амусин И. Д. Пушкин и Тацит. - Пушкин. Временник, 6, с. 160-180).
Латинским языком владели Якушкин, М. Орлов, Корнилович, Дмитриев-Мамонов, Батеньков, Н. Муравьев, Н. Тургенев и многие другие. По контрасту показательна характеристика В. А. Мухановым плохой подготовки Николая I: «Что же касается до наук политических, о них и не упоминалось при воспитании императора <...> Покойный государь уже после брака своего занялся языками Немецким и Английским. С врачами иногда употреблял он несколько слов Латинских, например: commode, vale и другие. Когда решено было, что он будет царствовать, государь сам устрашился своего неведения» («Русский архив», 1897, № 5, с. 89- 90). Знаменательно совпадение ничтожных крох латинской лексики, которые Пушкин вкладывает в уста своего героя, а мемуарист - Николая I.

⁴ - Чтоб эпиграфы разбирать... - Эпиграфы зд.: античные надписи на памятниках, зданиях и гробницах. Наиболее известные из античных эпиграфов включались в популярные французские хрестоматии и входили в начальный курс древних языков.

⁵ - Потолковать об Ювенале... - Ювенал (род. около 42 - ум. около 125 г. н. э.) - римский поэт-сатирик. В европейскую культуру XVIII в. вошел как обобщенный образ поэта-обличителя политического деспотизма и нравственной развращенности. Бич сатиры «в руке суровой Ювенала» (Кюхельбекер, т. I, с. 131) - устойчивый образ декабристской политической поэзии. Однако соединение имени Ювенала с небрежным «потолковать» и общий контекст рассуждения о слабом знании Онегиным латыни придают онегинским разговорам о Ювенале ироническую окраску, отделяя их от аналогичных бесед декабристов.

⁸ - Из Энеиды два стиха. - Энеида - эпическая поэма римского поэта Публия Вергилия Марона (70-19 до н.э.). Изучение отрывков из «Энеиды» входило в начальный курс латинской словесности. П относился к поэзии Вергилия иронически, возможно, из-за противодействия теоретикам классицизма. Ср.:

В те дни, когда в садах Лицея
Я безмятежно расцветал
Читал украдкой Апулея
А над Виргилием зевал
(VI, 507).

^9-14 - Он рыться не имел охоты... Хранил он в памяти своей. - Интерес к историческим сведениям был широко распространен в декабристской среде и особенно обострился в связи с полемикой вокруг первых томов «Истории государства Российского» Карамзина. Философско-публицистический подход к истории в декабристских кругах противостоял взгляду на историю как на цепь анекдотов - описаний пикантных происшествий из жизни двора. Ср. в «Вечере в Кишиневе» В. Ф. Раевского: «майор <т. е. сам автор. - Ю. Л.> обрушивается на Bon-mot камердинера Людовика 15» и добавляет: «Я терпеть не могу тех анекдотов [которые для тебя новость], которые давно забыты в кофейн[ях] в Париже» («Лит. наследство», 1934, т. 16-18, с. 661). Произведение это, содержащее строгий разбор элегии «Наполеон на Эльбе», конечно, было П известно. Беседы с Раевским П имел в виду, подчеркивая, что Онегин помнил «дней минувших анекдоты».
Ромул - легендарный основатель и первый царь Рима (VIII в. до н. э.).

VII

Высокой страсти не имея
Для звуков жизни не щадить,
Не мог он ямба от хорея,
Как мы ни бились, отличить.
Бранил Гомера, Феокрита;
Зато читал Адама Смита
И был глубокой эконом,
То есть умел судить о том,
Как государство богатеет,
И чем живет, и почему
Не нужно золота ему,
Когда простой продукт имеет.
Отец понять его не мог
И земли отдавал в залог.

^3-4 Не мог он ямба от хорея.,, /Как мы ни бились, отличить. Это не просто авторское «мы», но намек на соучастие Музы. Пушкин вновь обратится к этой теме в главе Восьмой, XXXVHL.

⁵ Гомера, Феокрита. Онегин знал Гомера, несомненно, по тому же французскому адаптированному изданию архипреступника П.Ж. Битобе (в 12 т., 1787—88), по которому Пушкин мальчиком читал «Илиаду» и «Одиссею» Гомера.
Греческому поэту Феокриту; родившемуся в Сиракузах (расцвет в 284—280 или 274-270 гг. до н.э.), подражал Вергилий (70—19 г. до н.э.) и другие римские поэты; им обоим подражали западноевропейские лирики, особенно в течение трех предшествовавших девятнадцатому веку столетий.
Во времена Пушкина Феокрит, как представляется, был известен, главным образом, своими пасторальными картинами, хотя лучшие его произведения, конечно, «Идиллии» II и XV.
Французские писатели кануна эпохи романтизма предъяв-ляли Феокриту парадоксальные и смешные обвинения в аффектации и приписывании сицилийским козопасам ма-неры изъясняться более изящной, нежели та, которая была присуща французским крестьянам 1650-х или 1750-хгодов. В действительности эта критика более уместна в отношении вялого Вергилия с его бледными педерастами; персо-нажи Феокрита определенно румянее, а поэзия, хотя и менее значительна, часто богата и живописна.
Что у Гомера и Феокрита вызывало недовольство Онегина? Мы можем предположить, что Феокрита он бра-нил как слишком «сладкого», а Гомера — как «чрезмерного». Он также мог полагать поэзию в целом не вполне серьезным предметом для зрелых людей. Общее представление об этих поэтах он составил по отвратительным французским рифмованным переводам. В настоящее время, разумеется, у нас есть восхитительные прозаические пе-реводы Феокрита, выполненные П.Э. Леграном («Грече-ские буколики» [Париж, 1925], т. 1). Викторианские пере-водчики умудрились убрать нежелательные места, иска-зить или замаскировать Феокрита так, что совершенно скрыли от благосклонных читателей: юноши гораздо в большей степени, нежели девицы, подвергались пресле-дованиям со стороны его пасторальных героев. «Легкие вольности», которые такие ученые, как Эндрю Лэнг, позво-
ляют себе с «пассажами, противоречащими западной нрав-ственности», гораздо более безнравственны, чем те, которые когда-либо позволял себе Комат с Лаконом *.

*Буколические персонажи Феокрита (примеч. пер).

Онегинское (и пушкинское) знание Феокрита, вне всякого сомнения, было основано на таких жалких французских «переводах» и «подражаниях», как, например, «Идиллии Феокрита» М.П.Г. де Шабанона (Париж, 1777) или прозаический перевод, выполненный Ж.Б. Гайлем (Париж, 1798). Оба неудобочитаемы.

^5-7 Бранил Гомера... И был глубокий эконом.
У Уильяма Хэзлитта («Застолъные беседы», 1821—22) я нашел следующее: «Человек есть политический экономист. Хорошо, но... пусть он не навязывает эту педантичную склонность как обязанность, или признак вкуса другим... Человек... выказывает без предисловий и церемоний свое презрение к поэзии. Можем ли мы на этом основании заключить, что он больший гений, чем Гомер?»
Петр Бартенев (1829—1912), слышавший это от Чаадаева, в «Рассказах о Пушкине; » (1851—60, собраны воедино в 1925 г.), указывает, что Пушкин начал изучать английский язык еще в1818г. в О _ —Петербурге и с этой целью взял у Чаадаева (имевшего английские книги) «Застольные беседы» «Хэзлита». Я не уверен, однако, что интерес нашего поэта к английскому языкy возник ранее 1828 г. ; во всяком случае, книга «Застольные беседы» в то время еще не появилась (возможно, Чаадаев имел в виду «Круглый стол» ,1817, Хэзлитта).
Ср. у Стендаля: «Я читаю Смита с огромным удовольствием» (Дневник, 1805).
Напомним также, что фрейлейн Тереза из «Вильгельма Мейстера» (1821) Гёте была страстной поклонницей политической экономии.
Стихи:

и был глубокий эконом

снова имеют неприятное сходство с «Гудибрасом» (см. ком-мент, к главе Первой, VI, 8), ч. I, песнь I, строка 127:

К тому же был он трезвый философ...

⁶ Адама Смита; 12 простой продукт. Первичный продукт, «matière première», чистый продукт—эти и другие термины выветрились у меня из головы. Но я довольствуюсь тем, что знаю об экономике столь же мало, сколь Пушкин, хотя проф. А. Куницын читал в Лицее лекции об Адаме Смите (1723—90, шотландский экономист).
Смит, однако, в своих «Исследованиях о природе и при-чинах богатства народов» (у Куницына был выбор из четырех французских переводов: анонимного, подписанного «М», 1778; аббата Ж.Л. Блаве, 1781; Ж.А. Руше, 1790—91 и Жермена Гарнье, 1802) источником этого «богатства» считал «труд». «Только труд... является действительной ценой [всех товаров]; деньги — лишь их номинальная цена».
Очевидно, чтобы дать рациональное объяснение иронической строфе Пушкина, мы должны, прежде Смита, обратиться к физиократической школе. «Британская энциклопедия» (11-е изд., 1910—11) дала мне некоторую информацию на этот счет (XXI, 549): «Только те труды воистину «плодотворны», которые увеличивают количество сырья, пригодного для целей человека; реальный же го-довой прирост богатства общества состоит из превышении объема сельскохозяйственной продукции (включая,
конечно, металлы) над издержками ее производства. От количества этого чистого продукта, — воспетого Ж.Ф. Дюси в «Мой чистый продукт»* (ок. 1785) и близкого пушкинскому «простому продукту», — зависит благосостояние общества и возможность его продвижения по пути цивилизации».

* Десять четырехстопников, перепечатанных в «Almanach des Muses» (1808), с. 259, заканчивались: «Твой чистый продукт? — Я счастлив».

См. также Франсуа Кенэ (1694 — 1774) в «Физиократии» (1768): «Земля есть единственный источник богатства, и сельское хозяйство - единственная отрасль промышленности, которая дает чистый продукт сверх издержек производства».
Ср. в «Эдинбургском обозрению» (ХХХП [июль 1819], 73): «Ясно, что могущество страны следует оценивать не по количеству совокупного дохода, как, по-видимому, полагает д-р Смит [в «Богатстве народов»], а по количеству чистой прибыли и ренты, которые и обеспечивают благополучие».
См. также Давида Рикардо (1772—1823), английского экономиста: «Именно попытка Бонапарта воспрепятствовать вывозу сырья из России... стала причиной достойных удивления усилий народа этой; страны, направленных против его... могучей армии» («Очерк о ... прибыли капитала», [1815],с. 26).
⁷ эконом. В настоящее время русские говорят: «экономист» — форма, употребленжая Карамзиным в письме Дмитриеву 8 апр. 1818г.

^1-4 - Высокой страсти не имея... Как мы ни бились, отличить. - Если в кругу карамзинистов было распространено представление о поэзии как мериле прогресса в деле цивилизации (ср. программную речь Батюшкова «Речь о влиянии легкой поэзии на язык», 1816), то, например, Н. Тургенев (мнение его было хорошо известно П) считал, что поэзия отвлекает молодежь от важнейших политических занятий. В «проспектусе» проектируемого им в 1819 г. журнала он жаловался, что русская литература ограничивается «почти одною поэзиею. Сочинения в прозе не касаются до предметов политики» (Дневники и письма Николая Тургенева, т. III. Пг., 1921, с. 369). Ср. восклицание «майора» в «Вечере в Кишиневе» В. Ф. Раевского: «Я стихов терпеть не могу!» («Лит. наследство», 1934, т. 16-18, с. 661), особенно примечательное в устах поэта и свидетельствующее об определенной направленности умов в Союзе Благоденствия и в близких к нему кругах. Называя поэзию «высокой страстью» (ср. перефразировку Пастернака «высокая болезнь»; церковносл. «страсть» могло иметь значение «страдание», «мука», «болезнь») и указывая на опасность поэтического ремесла в России («для звуков жизни не щадить»), П полемизировал с этой идеей своих политических друзей.

^{5 - 6} - Бранил Гомера, Феокрита;
За то читал Адама Смита...
Гомер (Омир - визант. форма имени, воспринятая русской средневековой традицией и перешедшая в XVIII в. в «высокий стиль») - древнегреческий народный поэт (аэд), время жизни - предположительно от XII до VII в. до н. э. Античная традиция приписывала ему авторство эпических поэм «Илиада» и «Одиссея». Феокрит (III в. до н. э.) - древнегреческий поэт, автор идиллий. Творчество Гомера и Феокрита вызывало повышенный интерес в эпоху предромантизма, во время поисков путей к национально-самобытной героической и народной культуре, противостоящей салонному искусству эпохи рококо. В России начала XIX в. Гомера и Феокрита переводили поэты отчетливо демократической ориентации - Мерзляков и Гнедич. Опыты их оказали большое воздействие на русскую гражданскую (в том числе и декабристскую) поэзию. Однако в тех кругах Союза Благоденствия, с которыми соприкасался П (кружок Н. Тургенева), увлечение античной поэзией вызывало ироническое отношение. П были известны слова Н. Тургенева во вступительной речи при приеме в «Арзамас», иронически противопоставлявшие бесполезный, по его мнению, перевод «Илиады» Гнедичем полезным сочинениям по политической экономии: «Я, занимая мысли мои <...> финансами, вздумал, что приличнее было бы помощнику библиотекаря и переводчику Гомера, вместо Илиады, перевести в стихах, и даже экзаметрами, например: Sьssmilch Gцttliche Ordnung или Justi Abhandlung von den Steuern und Abgaben» т. е. Зюссмильх, Божественный порядок, Юсти, Трактат о налогах и доходах - произведения экономистов, изучавшиеся Тургеневым в Геттингене (Арзамас и арзамасские протоколы. Л., 1933, с. 193). Адам Смит (1723-1790) - англ, экономист, оказавший сильное влияние на Н. Тургенева и политэкономические идеи декабристов. Разговоры Л с Н. Тургеневым, утверждавшим, что «поэзия и вообще изящная литература не может наполнить души нашей, открытой для впечатлений важных, решительных» («Русский библиофил», 1914, № 5, с. 17), и считавшим вслед за Адамом Смитом, что «деньги составляют весьма малую часть богатства народного» и что «народы суть самые богатейшие», «у коих всего менее чистых денег» (Тургенев Н. Опыт теории налогов. Изд. 2-е. СПб., 1819, с. 93), отразились в характеристике воззрений Онегина.
Таким образом, Онегин вслед за Адамом Смитом видел путь к повышению доходности хозяйства в увеличении его производительности (что, согласно идеям Смита, было связано с ростом заинтересованности работника в результатах своего труда, а это подразумевало право собственности для крестьянина на продукты его деятельности). Отец же Онегина предпочитал идти по традиционному для русских помещиков пути: разорение крестьян в результате увеличения повинностей и последующий заклад поместья в банк.
Интерес к политической экономии был яркой чертой общественных настроений молодежи в 1818-1820 гг. Ср. в пушкинском «Романе в письмах»: «В то время строгость правил и политическая экономия были в моде» (VIII, I, 55).

¹² - Когда простой продукт имеет. - Простой продукт - перевод одного из основных понятий экономической теории физиократов¹ «produit net» (чистый продукт) - продукт сельского хозяйства, составляющий, по их мнению, основу национального богатства. У П курсив подчеркивает цитатный и терминологический характер этого выражения.

¹Физиократы - французские экономисты XVIII века, рассматривавшие землю в качестве единственного источника богатства и отрицавшие любые формы государственного вмешательства в экономиl