Вагнер Р. НАЧАЛА ПОЭЗИИ. ЭПОС: ГОМЕР И ГЕСИОД

 

Мы имели возможность проследить, как изобразительные искусства в борьбе с неподатливым материалом шаг за шагом освобождались от чужих образов и, постепенно прогрессируя, достигли воплощения наивысшей человеческой красоты и божественного величия. Что же касается воплощения греческого духа в слове и в песне, то первые проявления его покрыты для нас мраком. При самом вступлении в историю греческой литературы мы встречаемся с двумя произведениями, которые представляют собой не начало, а уже полный расцвет эпической поэзии, а в некоторых частях даже упадок ее - с "Илиадой" и "Одиссей". Прежние поколения восхищались ими как таинственными и необъяснимыми откровениями эллинского народного духа; современная наука научила нас понимать постепенный рост этих поэм и на невольно возникающий вопрос, что им предшествовало, находить ответ в них самих. И результаты получились поразительные. Та форма, в которой дошли до нас гомеровские песни, указывает нам на то, что для развитие греческой повествовательной поэзии требовалось несколько столетий, прежде чем она была в силах произвести эти грандиозные эпопеи греческого рыцарства. Но и тут мы еще далеки от первоисточников поэзии.

            
Древнейшие гимны.
 
Первый полет поэтического воображения у всех народов направлялся к небесным силам, которые властвовали над человеческой жизнью; также и в Греции первыми вылились в художественную поэтическую форму молитвы, которые возносились к богам. По крайней мере, предание называет первыми представителями искусства песнопений целый ряд певцов-священнослужителей. Личности их так же мало принадлежат истории, как и лица героического эпоса, но и те и другие имеют некоторое историческое основание. Всюду эти певцы близко стоят к известным культам богов, и в их искусстве поэзия тесно связывается с музыкой. Творчество некоторых певцов носит следы азиатског искусства, которое, несомненно, отразилось на греческой музыке, влияя на нее как родственными ей чертами, так и элементами, чуждыми эллинскому искусству. Как певцы аполлоновой религии нам известны лирики Олен в Делосе и Филаммон в Дельфах; Евмолпу ("сладкопевцу") и Мусею приписывались гимны в честь Деметры; Тамирис потерпел, по преданию, поражение в состязании с музами; Марсий, представитель игры на фригийской флейте, посвященной Кибеле, был побежден Аполлоном, богом кифары, так же как и Лин, который представляет собой не что иное как олицетворение жалобной песни того же имени. В лице Орфея, славного питомца муз и вдохновенного пророка Диониса, сила песни впервые нашла свое типическое воплощение, пережившее все последующие века. Его песней очаровывались птицы и лесные звери, скалы и деревья; нечто подобное сообщают германские и финские сказания о певцах-героях Горанде и Вейнемейнене. Нежные жалобы Орфея тронули даже суровую властительницу подземного царства, так что она готова была вернуть ему утраченную им жену Эвридику. Как Орфей, так и другие из упомянутых певцов называются фракийцами; и на самом деле фракийская область Пиерия у северного подножия Олимпа, этой всеэллинской горы богов, является исходной местностью, откуда по направлению к беотийскому Геликону, а далее и по всей Элладе распространился культ муз, к которым с древнейших времен и до наших дней обращаются поэты.

На первых порах эти гимны, вероятно, заключали в себе лишь мольбы смертных к божеству и призывание его со всеми приличествующими ему почестями, т. е. с многочисленными эпитетами. Древние стереотипные формулы, с которыми Гомер обращается к богам, - по-видимому, остаток этой религиозной поэзии. Дальнейшим шагом является краткий пересказ подвигов божества ему в угоду, а верующим - в назидание.

Афина Паллада.

Песнь о предках.
        
  Здесь мы уже видим зародыши эпической песни; но дальнейшее развитие ее совершилось в другом, более узком кругу. Подобно тому как население города собиралось вокруг алтарей богов, так и члены семьи собирались за домашним очагом с целью почитания предков. За торжественными пиршествами в чертогах вельмож распевались песни, как и у древних германцев, и в этих песнях прославлялись подвиги предков, которые обращались с богами, как с равными себе, а то и сами были богами. И эти песни, исполняемые в царских чертогах, находили отзвуки во всем народе, так как они вызывали воспоминания, которыми все дорожили. Из этих песен о предках вырос эпос. На первых порах его распевали не профессиональные певцы, а всякий, кого муза вдохновляла на песнь, В "Илиаде" не известны еще такие певцы, как Демодок и Фемий, встречающиеся в "Одиссее"; там Ахилл в своей палатке сам развлекается тем, что, чередуясь с Патроклом, поет о славных деяниях героев под звуки лютни. Дело в том, что и эти песни не обходятся без музыкального аккомпанемента, хотя о характере его до нас не дошло никаких известий.

 

Размер.
  
 Древнейшие песни не знали еще искусного гекзаметра, который и для нас теперь неразрывно связан с понятием об эпической поэзии. Размером для них служил простой короткий стих, который эллины вывезли из своей общей индоевропейской родины. Этот тип стихосложения сохранился еще в тех древних изречениях народной мудрости, которыми пользовались Гомер и Гесиод; в устах народа этот стих, кажется, жил еще долгое время. Лишь с началом художественной обработки поэзии создается дактилический гекзаметр, которым пользовались творцы древних гимнов в честь богов (вследствие чего в его размере во все времена составлялись изречения Дельфийского оракула). Оттуда гекзаметр проник в героический эпос, в котором подвергся тщательной отделке и остался навсегда нормальным стихом. Для ударяемых и неударяемых членов, из которых образовался древнейший "метр", было установлено известное соотношение, основанное на долготе и краткости слогов. Соединение двух стихов, из которых каждый заключал в себе три ударяемых (а первоначально, может быть, и четыре) слога, представляет собой следующую схему:

Слáвою светлый Атрúд || повелитель мужéй Агамéмнон.

Подобное же сочетание двух стихов представляют сатурнический стих римлян и размер немецкой песни о Гильдебранде. В прогрессивном совершенствовании этого необыкновенно гибкого эпического размера впервые сказывается чуткость эллина к красоте формы. Спокойное течение этого не слишком длинного, но и слишком короткого стиха как нельзя лучше подходило к равномерному ходу повествования. Благодаря усечению последнего дактиля при чтении получалась небольшая пауза, не особенно разительная и в то же время приятная как место некоторого отдыха. В гекзаметре не заметно никакого однообразия, которое легко могло бы возникнуть от бесконечного повторения одного и того же размера, так как разнообразие в цезурах, не известное трескучему александрийскому стиху, и свободное, но не беспорядочное чередование легкого дактиля с тяжеловесным спондеем придают каждому стиху своеобразие. Чуткий поэт, таким образом, имел в своем распоряжении средство согласовать форму с содержанием и при помощи разнообразных ритмов изображать спокойное или бурное движение, мрачную серьезность и резвое веселье.

Деметра и Триптолем.

Певцы.
 
  В художественной разработке поэзии народ в его совокупности участвовал пассивно, т. е. только воспринимал ее, потому что к этому времени уже образовалась особая корпорация певцов. К этим служителям муз, так называемым аэдам, всякий относился с предупредительностью, как мы видим на примере слепого певца Демодока в стране феаков. В этом образе Гомер создал идеального представителя того сословия, к которому принадлежал сам. Аэды обыкновенно находили убежище в царских и боярских палатах, и, может быть, поэтому в "Одиссее" и "Илиаде" заметна аристократическая точка зрения, несмотря на то, что они как нельзя лучше попали в тон и вкус народа. Но, конечно, певец, настроив свою лиру и покончив со вступительным восхвалением божества, не мог затем пройти весь бесконечный ряд сказаний; он выбирал из богатого их запаса, в общих чертах известного всем слушателям, отдельные эпизоды, распевая их в форме небольших баллад, наподобие немецкой эпической песни о Гильдебранде или наших былин. Так, Демодок поет о распре между Ахиллом и Одиссеем и о деревянном коне; и в "Илиаде" сохранилась подобная отдельная эпическая песнь в эпизоде о ночных разведках Долона.

Литературный язык.
 
 Среди этих-то певцов и сохранялась в устной гюредаче эпическая песнь; получая от предшественников более старинные песни, они вместе с тем становились творцами новых; таким образом постепенно возник эпический литературный язык с бесконечными стереотипными оборотами. Рассказ об обыденных происшествиях всегда облекался в одну и ту же форму; даже для подробного повествования повторяющихся событий, как-то: поединков, массовых битв, жертвоприношений, трапез - установился известный шаблон, который существенным образом облегчал работу поэта-импровизатора. Стремясь к большей наглядности, которая породила также и сравнения, певцы снабжали отдельные предметы поэтическими эпитетами; эти сочетания названия с эпитетом становились настолько постоянными, что употреблялись иногда и невпопад, например в том случае, когда герой среди белого дня простирает руки к "звездному" небу или Навсикая собиралась стирать "ослепительно белые" одежды. Эти свойства эпического стиля сообщали ему ровный и спокойный характер и вместе с тем служили для памяти певца-сказителя известными моментами отдыха.

Дионис.

Эолийская и ионийская эпическая поэзия.  
   
Вопрос, где и когда распевались эти древнейшие героические песни, освещается до известной степени благодаря исследованиям о языке и содержании гомеровских песен - конечно, лишь в той мере, в какой вообще возможно исследователю проникнуть в доисторические сумерки. Как известно, у Гомера мы находим своеобразное смешение эолийских и ионийских форм языка, причем основу его составляет ионийское наречие, пересыпанное, однако, эолийскими словами. Подобная смесь диалектов должна была бы показаться чудовищной, если бы в ней признать искусственное создание одного поэта; но она находит себе совершенно естественное объяснение в том факте, что героические песни созданы греками,говорившими на эолийском диалекте, а получили свое дальнейшее развитие у ионийцев. Передача эта совершалась на малоазиатской береговой полосе, обращенной к Греции; там ионийцы и эолийцы соперничали в основании колоний; будучи вынуждены тесно сплотиться против варваров, они поддерживали такое живое общение между собой, как нигде в самой Греции; там же находилось и место действия Троянской войны. 

 Начатки же эпоса относятся к первоначальной родине эолийцев, Фессалии, которая была и родиной Ахилла. Вероятно, героические песни распевались также на Крите и в Арголиде в царских дворцах, откуда они затем перешли в Малую Азию. Необходимо отнести их начало к микенской эпохе, так как сколько бы позднейшие певцы сознательно и бессознательно ни вносили верований, обычаев и учреждении своего времени, но в эпосе сохранилась живая память о том отдаленном культурном мире, который после переселения дорийцев был забыт греками и исчез для них, возродился же лишь благодаря раскопкам Шлимана в Микенах. В то время еще не существовало глубокого оазличия между культурой Европы и Азии, между греками и варварами; и на изображениях мы видим микенских властелинов на таких же боевых колесницах, как и у Гомера; точно так же искусная работа микенских кинжалов сделала нам понятным описание Ахиллова щита в "Илиаде". В бурную эпоху переселения племен эпическая песнь замолкла на своей родине, между тем как в колониях она продолжала раздаваться и наполнялась новым содержанием.

Мы можем лишь догадываться о том, чем отличались друг от друга эолийский и ионийский эпические стили, так как они оба неразрывно соединились в гомеровском эпосе. Можно только в общих чертах утверждать, что "Илиада" носит эолийский страстный характер, сказывающийся в ярком изображении глубоких душевных волнений и жестоких битв; в позднейшей же по времени "Одиссее" отразилось то время, когда ионийцы спокойно владели своими колониями и достигали могущества и богатства, а в своих торговых путешествиях знакомились с чудесами чужих морей. В описании города счастливых феаков, которое дает Гомер, легко признать идеальное изображение крупного ионийского центра. Также и в двух главных героях - в неукротимом, прямодушном юноше Ахилле и в осторожном, хитроумном страдальце Одиссее - как нельзя лучше отразились характерные черты упомянутых племен. Что касается частностей, то древние эолийские и более новые ионийские элементы мирно уживаются друг с другом в обеих поэмах. В "Илиаде" Олимп представляется еще горной вершиной, покрытой снегом, на которую эолийцы на своей родине взирали с благоговением; в "Одиссее" же он служит блаженным жилищем богов, где не бывает ни снега, ни дождя. Из человеческой оболочки, в которую жизнерадостные ионийцы облекали своих богов, выглядывает иногда чуждый и для современников не совсем уже понятный первобытный облик неукротимых сил природы. Рядом с требованиями рыцарской культуры и обычаев, отдающих должное и героизму врага, рядом с известным правовым порядком, для которой личности послов и тела павших на войне считаются неприкосновенными, выступают, как и в песни о Нибелунгах, черты первобытной дикости и варварской жестокости. Ахилл несмотря на свой страшный гнев ласково встречает трепетно приближающихся к нему послов Агамемнона с их нерадостным поручением, а между тем в другом месте поэмы тот же Ахилл влачит труп Гектора вокруг стен Трои и немилосердно убивает пленников у костра в честь своего убитого друга.

Гера и Афина.

Сюжеты.  
     
Сюжеты древнейшего эпоса не исчерпываются теми, которые нам известны из "Илиады" и "Одиссеи", так как и по содержанию своему эти последние лишь завершают продолжительный, многообразный процесс развития. Сказание о Фиванскои войне, которое, несомненно, возникло на своей родине, живет в памяти певцов "Илиады", и художественная разработка его предполагается знакомой всем, как об этом свидетельствуют наглядно изображенные ее эпизоды в "Илиаде". Поэтому не представляется случайностью то, что участники Троянской войны собираются в беотийской Авлиде, равно как не случайным является и заклинание тени Фиванского прорицателя Тиресия с целью предсказания Одиссею будущего. Поход аргонавтов в простейшей своей форме несомненно старше "Одиссеи", так как в этой последней судно "Арго" упоминается уже как общеизвестное; быть может, события этого похода послужили даже образцами для некоторых деталей в "Одиссее". Ядром этого сказания, так же как и троянского, являются первобытные мифы о богах; так и под Троей подвизаются многочисленные,спустившиеся на землю божества (таков, например, родственный германскому Зигфриду бог света, Ахилл), которые в сознании народа постепенно сливались с предками гoподствующих родов. 

Кроме того, в песнях продолжают жить воспоминания о выдающихся исторических деятелях и событиях. Так, например, древнейшие завоевательные походы эолийцев на острова, расположенные у береговой полосы Малой Азии, перешли в сказания и, наконец, разрослись у певцов в грандиозное предприятие с участием в них греческих царей. Теперь только центральным пунктом сказания и вместе с тем главной пружиной действия стало похищение Елены троянским царевичем Александром, причем Елена уже больше не богиня, а супруга спартанского царя. Из соединения различных сказаний возник новый благодарный мотив: высокомерный дух не привыкших повиноваться ахейских вождей легко мог стать поводом раздоров в собственном лагере, которые должны были отодвинуть цель всего предприятия, т. е. завоевание неприятельского города. Тут мы уже находимся на той почве, на которой выросла "Илиада" Гомера.

Смерть Сарпедона.

  Гомер

Гомер - это имя знакомо всем нам так, точно оно принадлежит родному поэту; а между тем не всякому известно, что под ним скрывается одна из труднейших проблем в истории литературы, полная разгадка которой вряд ли когда-либо удастся. Для наших отцов, как и для греков, Гомер считался творцом "Илиады" и "Одиссеи"; но мы в настоящее время уже знаем, что ему в древности приписывали с такой же уверенностью целый ряд других поэм и мелких стихотворений, что имя "Гомер" было, следовательно, собирательным именем для цветущего периода героического эпоса. Пробудившаяся у эллинов критика, правда, отняла у него одно за другим эти произведения, а некоторые представители ее зашли даже так далеко, что отказали ему и в авторстве "Одиссеи"; но никто не осмелился усомниться в реальности слепого старца-певца, о котором уже с ранних времен сложились многие легенды, и священные черты которого, каковыми они были в воображении многих, рука художника сумела закрепить в талантливо выполненном идеальном портрете. А между тем, по преданию, семь городов соперничали из-за чести считать его своим уроженцем; даты же его жизни, судя по разнообразным дошедшим до нас сведениям, растянуты на протяжении полутысячелетия, из чего мы ясно видим, что в древности о нем не существовало достоверного предания.

               
Гомеровский вопрос.
       
Так как автор как истый эпический поэт скрывается за своим произведением, то это последнее должно само дать нам разъяснение своего происхождения. С тех пор как Ф.А. Вольф в 1795 году разрушил веру в единого Гомера и К. Лахман взялся подсчитать творцов бессмертного произведения, стараясь расчленить "Илиаду" на самостоятельные эпические песни, - с тех пор гомеровский вопрос долгое время внушал живой интерес научным и образованным кругам нашего общества. В насто&#