Îäèññåÿ

К. КАВАФИС – КОНЕЦ ИСТОРИИ ОДИСЕЯ

(Перевод Ирины Ковалевой)
   Эссе об Одиссее было написано около 1895 г., но по каким-то причинам Кавафис не стал его печатать, и оно было опубликовано Г.П.Саввидисом уже после смерти поэта. Это эссе представляет особенный интерес по двум причинам. Во-первых, мы можем наблюдать, как выкристаллизовывался замысел, связанный с темой Одиссея, воплотившийся сперва, практически одновременно с эссе, в стихотворении «Вторая Одиссея», а затем – в знаменитой «Итаке». Во-вторых, это эссе представляет нам Кавафиса-переводчика. По собственному признанию поэта, он не слишком хорошо владел итальянским. Г.П.Саввидис перечисляет существовавшие к тому времени переводы Данте на греческий язык, которыми мог (или не мог) пользоваться Кавафис, и указывает, что в библиотеке поэта есть английский перевод Данте, выполненный Г.Лонгфелло и снабженный обильными комментариями. Вероятно, из этого текста Кавафис мог почерпнуть форму своего перевода: фрагменты XXVI песни «Ада» Кавафис перевел не терцинами, но белым одиннадцатисложником с женскими окончаниями, иногда чуть шероховатым. Эту форму я старалась воспроизвести в своем переводе Кавафиса. Переводы из Теннисона более фрагментарны, хотя они как раз сделаны напрямую с подлинника – английским Кавафис владел свободно. Рукопись Кавафиса носит следы правки, которые я воспроизвожу, следуя изданию Саввидиса, за исключением разночтений в написании фамилии Теннисона, неважных для русского читателя.
(Здесь и далее примечания переводчика).

Гомер завершает свою «Одиссею» рассказом о том, как Одиссей вернулся на Итаку и вновь обрел дом и домочадцев. Поэт, однако, сообщает нам, что Одиссею предстоит прервать свое пребывание на Итаке ради еще одного странствия, назначенного ему в Аиде Тиресием: должно ему отправиться в земли, населенные мужами, которые не ведают о море, не вкушают соли и не имеют кораблей. Прибыв в такую страну, он принесет жертву Посейдону и возвратится в отчизну, где и умрет, дожив до старости.
      У других античных писателей мы почерпываем более определенные сведения о конце истории Одиссея. Согласно этим источникам Телегон, сын, рожденный герою Киркой, был послан матерью на поиски отца. Потерпев кораблекрушение у берегов Итаки, он стал опустошать остров, чтобы добыть себе пропитание. Одиссей и Телемах выступили против него; Телегон убил Одиссея, и тело его было перенесено на Эю.

Об этом сообщает, например, Аполлодор («Эпитома», VII, 16, 36).

[Кто-то из древних авторов говорит, что Кирка вернула Одиссея к жизни.]
      Эти писатели согласны с Гомером в том, что смерть настигла Одиссея на возлюбленной его Итаке, где после всех своих трудов он наконец поселился и мирно царствовал.
      Но великий итальянский поэт Данте не согласен с этим рассказом. Позавидовав спокойной жизни Одиссея, Данте решил изгнать его из дворца, где тот был счастлив, разлучить с семьей – и послать, гонимого жаждой странствий и открытий, в далекое и опасное плавание, в котором его поджидали кораблекрушение и гибель.
      Английский поэт Теннисон последовал за Данте – с той только разницей, что он ничего не сообщает о смерти героя. Но то последнее странствие, которое описывает Теннисон, не имеет ничего общего с повелением Тиресия: английский поэт недвусмысленно говорит, что Одиссей покидает родину по собственной воле и даже с радостью, ибо его тяготит прозябание на Итаке. В «Одиссее», напротив, очевидно, что мысль о новом плавании до крайности неприятна Одиссею, чьим единственным страстным желанием было жить и умереть на родине.
      Ниже я приведу вкратце соответствующие фрагменты из сочинений Данте и Теннисона, чтобы дать читателю представление об этих новых рассказах о последних днях Одиссея.

В 26-й песни «Ада» Данте повествует, как, ведомый Вергилием, он встретил Диомеда и Одиссея в восьмой «Bolgia» (Расщелине (ит.). Данте тотчас почувствовал сильное желание заговорить с ними, но Вергилий удержал его и предложил сам начать беседу, дабы герои, гордясь своим эллинством, не побрезговали ответить Данте:

Lascia parlare a me: ch’ io concetto
Ciò che tu vuoi: ch’ é sarebbro schivi,
Perché fur Greci, forse del tuo detto.


Спрошу их я; то, что тебя тревожит,
И сам я понял; а на твой вопрос
Они, как греки, промолчат, быть может.

(Пер. М.Лозинского)

Обращаясь к героям, Вергилий напоминает им строки, которыми он восславил Одиссея в «Энеиде»:

О вы, кого единый пламень гложет,
коль я при жизни заслужил пред вами
и вашей благосклонности достоин
великой или малой – ибо в мире
высокими стихами вас воспел я, –
остановясь, поведайте, где умер
один из вас, затерянный в пучине.

«Ад», XXVI


На этот призыв Одиссей отвечает так:

Когда покинул я владенья Кирки,
меня в плену державшей больше года
там, близ Гаэты, – позже это место
причаливший Эней назвал Гаэтой, –

Эя, остров Кирки, отождествлялся с Монте-Чирчео («Гора Цирцеи», ит.), находящейся неподалеку от Кайеты,
названной так по имени кормилицы Энея, похороненной там («Энеида», VII).

тогда ни нежность к сыну Телемаху,
ни к старому родителю почтенье,
ни та любовь, которой Пенелопу
я осчастливить мыслил, – не могли уж
сдержать непобедимое стремленье,
которое питал я – мир изведать
и обрести познание достоинств
и зла людского. И тогда оттуда
на корабле я устремился в море
открытое, – с сопутниками теми
немногоми, что мне оставил жребий.
Я видел оба берега – испанский
и марокканский, и сардинский также,
и мимо островов проплыл соседних,
чьи камни моет тамошнее море.
И мы уже состариться успели –
и я, и все сопутники и други, –
когда достигли узкого пролива,
там, где столпы воздвигнуты Гераклом,

Согласно мифу, Геракл, достигнув Гибралтарского пролива, мыслившегося в древности концом обитаемого мира,
поставил два столпа (мыс Кальпе (Гибралтар) на европейской и мыс Абила на африканской стороне) как
предел для моряков: поэтому и Гибралтарский пролив называли Геракловыми (Геркулесовыми) столпами.

чтоб не дерзал никто из земнородных
пуститься дальше этого предела.
Уж за кормой оставил я Севилью
по руку правую, и уж осталась слева
Сеута, – и тогда я молвил: «Братья,
вы, кто прошли сквозь тяжкие невзгоды
со мной на Запад, – срок, уже недолгий,
покуда в вас земные чувства живы,
нещедрый их остаток расточите
на постиженье нового для всех нас,
еще необитаемого мира,
плывя по солнцу. Вспомните, какого
вы племени. Затем ли появились
на свет, чтоб жить по-скотски? Не затем ли,
чтоб обрести познание и доблесть!»
И эта речь, хоть и была короткой,
Товарищей моих воспламенила
таким желаньем путь продолжить трудный,
что я и сам их удержать не смог бы.«Ад», XXVI

Повинуясь воле Одиссея, они вышли из пролива, как вдруг –

И вот гора очам предстала нашим,
на расстояньи видимая смутно,
но все ж я понял, что такой высокой
до этих пор не видывал нигде я.
Возликовали мы – но ликованье
вдруг обернулось горькими слезами,
когда от новой той земли восстала
в нос корабля ударившая буря.
Три раза наш корабль перевернулся
в пучине вод кипящих. На четвертый
раз к небесам корма его взметнулась,
и в глубину он рухнул (как назначил
Кто так судил), – и, поглотив добычу,
над нами вновь сомкнуло воды море.

«Ад», XXVI

У Теннисона Одиссей пребывает не в Аду. Он живет на Итаке и томится скучной жизнью, запертый на маленьком острове и поневоле погруженный в мелочные заботы. Память о странствиях не дает ему покоя. Он хочет снова пуститься в путь, он хочет странствавать вечно. Его мучает мысль, что его поприще пройдено. «Я выпью жизнь до дна,» – говорит он, – «I will drink life to the lees.» Он рассказывает о том, сколько он повидал в прошлом – города и обычаи людские, государства и правительства – и гордится тем, что

я не последним был среди других,
но почести и славу знал от них.

Но этот богатый опыт не приносит ему удовлетворения. Напротив, этот опыт толкает и побуждает его узнать земли, в которых ему еще не довелось побывать.
      Его огорчает мысль, что остаток жизни пройдет бесполезно –
How dull it is to pause, to make an end,
To rust unburnished, not to shine in use!Какая же тоска в конце пути!
Сиявший в битвах меч тускнеет в ножнах…

(Пер. А.Нестерова).

Жить – не значит просто дышать –
As though to breathe were Life. Как будто бы дышать и жить – одно и то же!

(Пер. А.Нестерова)


       И он принимает решение:

И скипетр мой, и остров я оставлю
возлюбленному сыну Телемаху.
Подходит он для жребия такого,
для этого труда – неторопливо
рассудком укрощать жестокосердый
народ и постепенно покорять
его полезным и благим стремленьям.
Он беспорочен будет, оставаясь
в кругу забот, определенных долгом.
К тому ж, когда уйду, он будет горд,
любви отцовской он не посрамит
и совершит все должное, как должно,
и жертвы всем отеческим богам
он принесет в положенное время.
Да будет так! Есть дело для него.
Да будет так! И для меня есть дело.

   Корабль готов и ждет его. Он призывает своих старых товарищей и ободряет их:

«Мы состарились, – признает он, – но и у старости есть еще подобающие ей дело и честь. Смерть кладет конец всему; но мы еще можем совершить нечто, некое благородное деяние, достойное мужей, боровшихся с богами.»

      По поводу этого обращения английский критик – Dr. Bayne – заметил, что старых спутников не было уже на свете, ибо все они погибли в морских странствиях, однако, добавляет он, «мы не упрекнем поэта за то, что он подарил их состарившемуся Одиссею.» Разумеется, мы не станем упрекать поэта. Напротив – мы должны были бы похвалить его. Спутники совершенно необходимы. В одиночестве Одиссей не мог бы отправиться в путь, и было бы как-то неловко, если бы его спутниками оказались молодые моряки, никогда прежде не бывавшие в далеких морях. У него непременно должен был быть хоть кто-то из его старых товарищей – «souls that have toiled, and wrought, and fought with me» (те, кто работал, бился и страдал со мной) - которые отправились бы с ним в величайшее плавание, им задуманное. С другой стороны, Теннисон унаследовал этих спутников от «Божественной Комедии» –
«Sol…con quella compagna piccola, dalla qual non fui deserto.»

…одиноко/С моей дружиной, верной с давних пор.»
(Пер. М.Лозинского).

      Теннисон не говорит определенно, куда собирался плыть Одиссей, – он только намекает, что, может быть, на запад:
«Может быть, – говорит Одиссей, –
достигнем мы Блаженных Островов,
великого увидим Ахиллеса.

     Таковы, в общих чертах, фрагменты обоих поэтов, [прибавивших еще одно плавание к гомеровским странствиям Одиссея.]
Среди многих изобретений «Божественной Комедии» этот миф об Одиссее занимает одно из первенствующих мест. Нельзя было придумать более славный и более подходящий конец земного пути Одиссея. Это последнее путешествие, которое он предпринимает по собственной воле, на старости лет, не понуждаемый никокой внешней причиною, подтверждает присущую его характеру тягу к приключениям и к их описанию. В «Одиссее» в путь его гонят враждебные боги, его же цель всегда – возвращение [в] /на/ отчизну. Но среди стольких странствий он видит множество городов и множество племен, его любознательность насыщается и в то же время изощряется, им овладевает магия путешествий, поиска все новых и новых стран, – и, достигнув в конце концов родины, он обнаруживает, что /его/ отчизна его не радует, что отчизна ему не довлеет, что отчизна его /отныне/ не здесь, но в тех великих просторах, которыми полна его память. Этот вывод психологически вытекает из «Одиссеи». Агамемнон, если бы не нашел, воротясь, неверную супругу, счастливо провел бы остаток жизни в Аргосе; Ахиллес, если бы Рок не назначил ему смерть под Троей, был бы счастливейшим из людей, живя в почете и внушая всем страх в Фессалии; и Аякс, если бы вновь увидел отчизну, счастливо царствовал бы на Саламине. Менелая мы видим в Спарте на вершине блаженства: он живет в прекрасном, богато убранном дворце:

Блещет все златом, сребром, янтарями, слоновою костью.
Все лучезарно, как на небе светлое солнце иль месяц,
Было в палатах царя Менелая, великого славой.
«Одиссея», IV (Пер.В.Жуковского).

                Он развлекается, пирует, устраивает свадьбу – и любит свою Елену и любим ею. Но Одиссей не был похож на своих соратников. Итака не могла бы удержать его надолго. Он был первым из тех великих мужей – порода, неизбежно постепенно исчезающая, – которые не довольствуются тем, чтобы сидеть в одном углу, не удостоиваются пройти через весь мир. Таким представляет Одиссея Данте – и таким он был, если существовал в действительности. Данте бестрепетно посылает героя за Геракловы столпы, в бескрайний Атлантический Океан. Но во времена Данте Новый Свет еще не был известен, и вместо того, чтобы открыть Америку, мореход, отправленный в путь поэтом, гибнет в пучине, видя издали таинственную «montagna bruna» (темную гору- ит.), таинственную «nuova terra» (новую землю - ит.).
      О самих этих стихах мне почти нечего сказать. Они не выделяются чем-то особенным среди множества стихов Inferno (Ада - ит.). Мы видим здесь привычные достоинства стихосложения и стиля Данте – бодрый ритм, выбор слов, выражающих мысль и ничего более, отсутствие лишних прилагательных. Стих Данте, говорит французский писатель Ривароль, «se tient debout par la seule force du substantif et du verbe.» (держится исключительно за счет сущесвительного и глагола - фр.)

Все эти стихи проникнуты простотой и искренностью – и тем ярче блистает пламя предприимчивости героя. Он не гордится своей старостью и не жалуется на нее. Он говорит просто:

Io e I compagni erravam vecchi e tardi.

Уже мы были древние мужи.

(Пер. М.Лозинского).

Не хвастаясь, он повествует о том, как выплыл из пролива. Величавы шесть стихов финала:
Chè dalla nuova /terra/ un turbo nacque,
E percosse del legno il primo canto.
Tre volte il fe’ girar con tutte l’acque;
Alla quarta levar la poppa in suso
E la prora ire in giù, com’altrui piacque,
Infinche il mar fu sopra noi richiuso.

От новых стран поднялся вихрь, с налета
Ударил в судно, повернул его
Три раза в быстрине водоворота;
Корма взметнулась на четвертый раз,
Нос канул книзу, как назначил Кто-то,
И море, хлынув, поглотило нас.

(Пер. М.Лозинского).


Прекрасны и стихи:

E volta nostra poppa nel mattino,
De’ remi facemmo ale al folle volo.

Кормой к рассвету, свой шальной полет
На крыльях весел судно устремило…

(Пер. М.Лозинского).

Второй стих напоминает Гомера:

…весел, носящих, как мощные крылья…

(Пер. В.Жуковского)
«Одиссея», XI, 125: это как раз стих из прорицания Тиресия, обра