|
Из
сборника "КАМЕНЬ"
- 1913 год
|
"Но музыка от
бездны не спасет!..."
|
Звук осторожный и глухой
Плода, сорвавшегося с древа,
Среди немолчного напева
Глубокой тишины лесной...
1908
Только детские книги читать,
Только детские думы лелеять.
Все большое далеко развеять,
Из глубокой печали восстать.
Я от жизни смертельно устал,
Ничего от нее не приемлю,
Но люблю мою бедную землю
Оттого, что иной не видал.
Я качался в далеком саду
На простой деревянной качели,
И высокие темные ели
Вспоминаю в туманном бреду.
1908
На бледно-голубой эмали,
Какая мыслима в апреле,
Березы ветви поднимали
И незаметно вечерели.
Узор отточенный и мелкий,
Застыла тоненькая сетка,
Как на фарфоровой тарелке
Рисунок, вычерченный метко,
Когда его художник милый
Выводит на стеклянной тверди,
В сознании минутной силы,
В забвении печальной смерти.
1909
Дано мне тело - что мне делать с ним,
Таким единым и таким моим?
За радость тихую дышать и жить
Кого, скажите, мне благодарить?
Я и садовник, я же и цветок,
В темнице мира я не одинок.
На стекла вечности уже легло
Мое дыхание, мое тепло.
Запечатлеется на нем узор,
Неузнаваемый с недавних пор.
Пускай мгновения стекает муть -
Узора милого не зачеркнуть.
1909
Невыразимая печаль
Открыла два огромных глаза,
Цветочная проснулась ваза
И выплеснула свой хрусталь.
Вся комната напоена
Истомой - сладкое лекарство!
Такое маленькое царство
Так много поглотило сна.
Немного красного вина,
Немного солнечного мая -
И, тоненький бисквит ломая,
Тончайших пальцев белизна.
1909
Silentium
Она еще не родилась,
Она и музыка и слово,
И потому всего живого
Ненарушаемая связь.
Спокойно дышат моря груди,
Но, как безумный, светел день,
И пены бледная сирень
В мутно-лазоревом сосуде.
Да обретут мои уста
Первоначальную немоту,
Как кристаллическую ноту,
Что от рождения чиста!
Останься пеной, Афродита,
И слово в музыку вернись,
И сердце сердца устыдись,
С первоосновой жизни слито!
1910
В огромном омуте прозрачно и темно,
И томное окно белеет;
А сердце - отчего так медленно оно
И так упорно тяжелеет?
То всею тяжестью оно идет ко дну,
Соскучившись по милом иле,
То, как соломинка, минуя глубину,
Наверх всплывает без усилий.
С притворной нежностью у изголовья стой
И сам себя всю жизнь баюкай;
Как небылицею, своей томись тоской
И ласков будь с надменной скукой.
1910
Как кони медленно ступают,
Как мало в фонарях огня!
Чужие люди, верно, знают,
Куда везут они меня.
А я вверяюсь их заботе,
Мне холодно, я спать хочу;
Подбросило на повороте,
Навстречу звездному лучу.
Горячей головы качанье,
И нежный лед руки чужой,
И темных елей очертанья,
Еще невиданные мной.
1911
Скудный луч холодной мерою
Сеет свет в сыром лесу.
Я печаль, как птицу серую,
В сердце медленно несу.
Что мне делать с птицей раненой?
Твердь умолкла, умерла.
С колокольни отуманенной
Кто-то снял колокола.
И стоит осиротелая
И немая вышина,
Как пустая башня белая,
Где туман и тишина...
Утро, нежностью бездонное,
Полуявь и полусон -
Забытье неутоленное -
Дум туманный перезвон...
1911
Отчего душа так певуча,
И так мало милых имен,
И мгновенный ритм - только случай,
Неожиданный Аквилон?
Он подымет облако пыли,
Зашумит бумажной листвой
И совсем не вернется - или
Он вернется совсем другой.
О широкий ветер Орфея,
Ты уйдешь в морские края,
И, несозданный мир лелея,
Я забыл ненужное "я".
Я блуждал в игрушечной чаще
И открыл лазоревый грот...
Неужели я настоящий
И действительно смерть придет?
1911
О небо, небо, ты мне будешь сниться!
Не может быть, чтоб ты совсем ослепло,
И день сгорел, как белая страница:
Немного дыма и немного пепла!
1911
Я вздрагиваю от холода -
Мне хочется онеметь!
А в небе танцует золото -
Приказывает мне петь.
Томись, музыкант встревоженный,
Люби, вспоминай и плачь
И, с тусклой планеты брошенный,
Подхватывай легкий мяч!
Так вот она - настоящая
С таинственным миром связь!
Какая тоска щемящая,
Какая беда стряслась!
Что, если, над модной лавкою,
Мерцающая всегда,
Мне в сердце длинной булавкою
Опустится вдруг звезда?
1912
Я ненавижу свет
Однообразных звезд.
Здравствуй, мой давний бред,-
Башни стрельчатый рост!
Кружевом, камень, будь
И паутиной стань:
Неба пустую грудь
Тонкой иглою рань.
Будет и мой черед -
Чую размах крыла.
Так - но куда уйдет
Мысли живой стрела?
Или свой путь и срок
Я, исчерпав, вернусь:
Там - я любить не мог,
Здесь - я любить боюсь...
1912
Образ твой, мучительный и зыбкий,
Я не мог в тумане осязать.
"Господи!"- сказал я по ошибке,
Сам того не думая сказать.
Божье имя, как большая птица,
Вылетело из моей груди!
Впереди густой туман клубится,
И пустая клетка позади...
1912
Нет, не луна, а светлый циферблат
Сияет мне, и чем я виноват,
Что слабых звезд я осязаю млечность?
И Батюшкова мне противна спесь:
"Который час?", его спросили здесь,
А он ответил любопытным: "вечность".
1912
Пешеход
Я чувствую непобедимый страх
В присутствии таинственных высот,
Я ласточкой доволен в небесах,
И колокольни я люблю полет!
И, кажется, старинный пешеход,
Над пропастью, на гнущихся мостках,
Я слушаю, как снежный ком растет
И вечность бьет на каменных часах.
Когда бы так! Но я не путник тот,
Мелькающий на выцветших листах,
И подлинно во мне печаль поет;
Действительно, лавина есть в горах!
И вся моя душа - в колоколах,
Но музыка от бездны не спасет!
1912
Золотой
Целый день сырой осенний воздух
Я вдыхал в смятеньи и тоске;
Я хочу поужинать, и звезды
Золотые в темном кошельке!
И дрожа от желтого тумана,
Я спустился в маленький подвал;
Я нигде такого ресторана
И такого сброда не видал!
Мелкие чиновники, японцы,
Теоретики чужой казны...
За прилавком щупает червонцы
Человек - и все они пьяны.
Будьте так любезны, разменяйте -
Убедительно его прошу -
Только мне бумажек не давайте, -
Трехрублевок я не выношу!
Что мне делать с пьяною оравой?
Как попал сюда я, Боже мой?
Если я на то имею право -
Разменяйте мне мой золотой!
1912
Лютеранин
Я на прогулке похороны встретил
Близ протестантской кирхи, в воскресенье.
Рассеянный прохожий, я заметил
Тех прихожан суровое волненье.
Чужая речь не достигала слуха,
И только упряжь тонкая сияла,
Да мостовая праздничная глухо
Ленивые подковы отражала.
А в эластичном сумраке кареты,
Куда печаль забилась, лицемерка,
Без слов, без слез, скупая на приветы,
Осенних роз мелькнула бутоньерка.
Тянулись иностранцы лентой черной,
И шли пешком заплаканные дамы,
Румянец под вуалью, и упорно
Над ними кучер правил вдаль, упрямый.
Кто б ни был ты, покойный лютеранин,-
Тебя легко и просто хоронили.
Был взор слезой приличной затуманен,
И сдержанно колокола звонили.
И думал я: витийствовать не надо.
Мы не пророки, даже не предтечи,
Не любим рая, не боимся ада,
И в полдень матовый горим, как свечи.
1912
Айя-София
Айя-София - здесь остановиться
Судил Господь народам и царям!
Ведь купол твой, по слову очевидца,
Как на цепи, подвешен к небесам.
И всем векам - пример Юстиниана,
Когда похитить для чужих богов
Позволила Эфесская Диана
Сто семь зеленых мраморных столбов.
Но что же думал твой строитель щедрый,
Когда, душой и помыслом высок,
Расположил апсиды и экседры,
Им указав на запад и восток?
Прекрасен храм, купающийся в мире,
И сорок окон - света торжество;
На парусах, под куполом, четыре
Архангела прекраснее всего.
И мудрое сферическое зданье
Народы и века переживет,
И серафимов гулкое рыданье
Не покоробит темных позолот.
1912
Notre Dame
Где римский судия судил чужой народ -
Стоит базилика, и радостный и первый,
Как некогда Адам, распластывая нервы,
Играет мышцами крестовый легкий свод.
Но выдает себя снаружи тайный план:
Здесь позаботилась подпружных арок сила,
Чтоб масса грузная стены не сокрушила,
И свода дерзкого бездействует таран.
Стихийный лабиринт, непостижимый лес,
Души готической рассудочная пропасть,
Египетская мощь и христианства робость,
С тростинкой рядом - дуб, и всюду царь - отвес.
Но чем внимательней, твердыня Notre Dame,
Я изучал твои чудовищные ребра,
Тем чаще думал я: из тяжести недоброй
И я когда-нибудь прекрасное создам...
1912
Петербургские строфы
Н. Гумилеву
Над желтизной правительственных зданий
Кружилась долго мутная метель,
И правовед опять садится в сани,
Широким жестом запахнув шинель.
Зимуют пароходы. На припеке
Зажглось каюты толстое стекло.
Чудовищна, как броненосец в доке,
Россия отдыхает тяжело.
А над Невой - посольства полумира,
Адмиралтейство, солнце, тишина!
И государства жесткая порфира,
Как власяница грубая, бедна.
Тяжка обуза северного сноба -
Онегина старинная тоска;
На площади Сената - вал сугроба,
Дымок костра и холодок штыка...
Черпали воду ялики, и чайки
Морские посещали склад пеньки,
Где, продавая сбитень или сайки,
Лишь оперные бродят мужики.
Летит в туман моторов вереница;
Самолюбивый, скромный пешеход -
Чудак Евгений - бедности стыдится,
Бензин вдыхает и судьбу клянет!
1913
Адмиралтейство
В столице северной томится пыльный тополь,
Запутался в листве прозрачный циферблат,
И в темной зелени фрегат или акрополь
Сияет издали - воде и небу брат.
Ладья воздушная и мачта-недотрога,
Служа линейкою преемникам Петра,
Он учит: красота - не прихоть полубога,
А хищный глазомер простого столяра.
Нам четырех стихий приязненно господство;
Но создал пятую свободный человек.
Не отрицает ли пространства превосходство
Сей целомудренно построенный ковчег?
Сердито лепятся капризные медузы,
Как плуги брошены, ржавеют якоря -
И вот разорваны трех измерений узы
И открываются всемирные моря!
1913
Отравлен хлеб, и воздух выпит.
Как трудно раны врачевать!
Иосиф, проданный в Египет,
Не мог сильнее тосковать!
Под звездным небом бедуины,
Закрыв глаза и на коне,
Слагают вольные былины
О смутно пережитом дне.
Немного нужно для наитий:
Кто потерял в песке колчан,
Кто выменял коня - событий
Рассеивается туман;
И, если подлинно поется
И полной грудью, наконец,
Все исчезает: остается
Пространство, звезды и певец!
1914
На площадь выбежав, свободен
Стал колоннады полукруг -
И распластался храм Господень,
Как легкий крестовик-паук.
А зодчий не был итальянец,
Но русский в Риме; ну так что ж!
Ты каждый раз как иностранец
Сквозь рощу портиков идешь;
И храма маленькое тело
Одушевленнее стократ
Гиганта, что скалою целой
К земле беспомощно прижат!
1914
Есть иволги в лесах, и гласных долгота
В тонических стихах единственная мера,
Но только раз в году бывает разлита
В природе длительность, как в метрике Гомера.
Как бы цезурою зияет этот день:
Уже с утра покой и трудные длинноты;
Волы на пастбище, и золотая лень
Из тростника извлечь богатство целой ноты.
1914
Природа - тот же Рим и отразилась в нем.
Мы видим образы его гражданской мощи
В прозрачном воздухе, как в цирке голубом,
На форуме полей и в колоннаде рощи.
Природа - тот же Рим, и, кажется, опять
Нам незачем богов напрасно беспокоить:
Есть внутренности жертв, чтоб о войне гадать,
Рабы, чтобы молчать, и камни, чтобы строить!
1914
Пусть имена цветущих городов
Ласкают слух значительностью бренной
Не город Рим живет среди веков,
А место человека во вселенной.
Им овладеть пытаются цари,
Священники оправдывают войны,
И без него презрения достойны,
Как жалкий сор, дома и алтари.
*
Я не слыхал рассказов Оссиана,
Не пробовал старинного вина -
Зачем же мне мерещится поляна,
Шотландии кровавая луна?
И перекличка ворона и арфы
Мне чудится в зловещей тишине,
И ветром развеваемые шарфы
Дружинников мелькают при луне!
Я получил блаженное наследство -
Чужих певцов блуждающие сны;
Свое родство и скучное соседство
Мы презирать заведомо вольны.
И не одно сокровище, быть может,
Минуя внуков, к правнукам уйдет,
И снова скальд чужую песню сложит
И как свою ее произнесет.
1914
Посох
Посох мой, моя свобода,
Сердцевина бытия -
Скоро ль истиной народа
Станет истина моя?
Я земле не поклонился
Прежде, чем себя нашел;
Посох взял, развеселился
И в далекий Рим пошел.
А снега на черных пашнях
Не растают никогда,
И печаль моих домашних
Мне по-прежнему чужда.
Снег растает на утесах,
Солнцем истины палим,
Прав народ, вручивший посох
Мне, увидевшему Рим!
1914
Бессонница. Гомер. Тугие паруса.
Я список кораблей прочел до середины:
Сей длинный выводок, сей поезд журавлиный,
Что над Элладою когда-то поднялся.
Как журавлиный клин в чужие рубежи -
На головах царей божественная пена -
Куда плывете вы? Когда бы не Елена,
Что Троя вам одна, ахейские мужи?
И море, и Гомер - все движется любовью.
Кого же слушать мне? И вот Гомер молчит,
И море черное, витийствуя, шумит
И с тяжким грохотом подходит к изголовью.
1915
С веселым ржанием пасутся табуны,
И римской ржавчиной окрасилась долина;
Сухое золото классической весны
Уносит времени прозрачная стремнина.
Топча по осени дубовые листы,
Что густо стелются пустынною тропинкой,
Я вспомню Цезаря прекрасные черты -
Сей профиль женственный с коварною горбинкой!
Здесь, Капитолия и Форума вдали,
Средь увядания спокойного природы,
Я слышу Августа и на краю земли
Державным яблоком катящиеся годы.
Да будет в старости печаль моя светла:
Я в Риме родился, и он ко мне вернулся;
Мне осень добрая волчицею была
И - месяц цезарей - мне август улыбнулся.
1915
Я не увижу знаменитой "Федры",
В старинном многоярусном театре,
С прокопченной высокой галереи,
При свете оплывающих свечей.
И, равнодушен к суете актеров,
Сбирающих рукоплесканий жатву,
Я не услышу обращенный к рампе23
Двойною рифмой оперенный стих:
- Как эти покрывала мне постылы...
Театр Расина! Мощная завеса
Нас отделяет от другого мира;
Глубокими морщинами волнуя,
Меж ним и нами занавес лежит.
Спадают с плеч классические шали,
Расплавленный страданьем крепнет голос
И достигает скорбного закала
Негодованьем раскаленный слог...
Я опоздал на празднество Расина!
Вновь шелестят истлевшие афиши,
И слабо пахнет апельсинной коркой,
И словно из столетней летаргии -
Очнувшийся сосед мне говорит:
- Измученный безумством Мельпомены,
Я в этой жизни жажду только мира;
Уйдем, покуда зрители-шакалы
На растерзанье Музы не пришли!
Когда бы грек увидел наши игры...
1915
|
|
 |
Сергей Аверинцев
Так почему же
все-таки Мандельштам?
...Первые побеги
девственного леса,
который покроет место
современных городов.
О. М.
Я
начну с двух недоказуемых предпосылок.
Во-первых, канонизация Мандельштама
произошла при нас, на нашей памяти. Даже любители его поэзии
из старших поколений удивлялись, покачивали головой. Эк же
вы, однако; а у нас он был -
"мраморная муха", "ужас
друзей - Златозуб". Тон благорасположенных мемуаристов -
и у этого чудака бывали, подумать только, замечательные
строчки. (Даже у Ахматовой ощущается в ее поздней записи
1963 года некоторая оторопь перед отношением к Мандельштаму
именно младших.)
В пылу энтузиазма с проблемами старших
разделались не в меру легко. Здесь, так сказать, изначальная
погрешность. Ведь мы все прошли через престранный первый
опыт знакомства с О. М. - "замечательно, но местами как-то
уж очень идиотично", а потом постарались для вхождения в
political correctness мандельштамизма это все позабыть, по
Фрейду - вытеснить. И вот все расплачиваемся за такую
неправдивость и никак не расплатимся, в поте лица отыскивая
ответы на некорректно поставленные вопросы. Культура,
историософия, ух!
"Мандельштам. Осточертел. Пыжится.
Выкурил все мои папиросы. Ущемлен и уязвлен. Посмешище
всекоктебельское" (Ходасевич - Б. А. Диатропову от
18 июля 1916 года из Коктебеля).
"Знаете ли. Мандельштам
не умен <...> Ну какой он поэт?" (он же - С. Я. Парнок
от 22 июля того же года). А Ходасевич умен. Он вправду умен
- но ему не под силу быть
умнее собственного ума. А
для Мандельштама способность вдруг подскакивать неизмеримо
выше своего штандпункта и всех своих границ, которые есть у
каждого умника, - совершенно нормальна.
Во-вторых, канонизация эта имеет (при
всех разговорах о большой четверке) тенденцию к
исключительности. О. М. - рядом с Пушкиным.
О. М. и Пушкин. Совершенно не могу найти
у них предыстории, поры незрелости - а как длинна таковая у
Ходасевича или Цветаевой; и еще менее того умею отличать у
них строчки получше от строчек поплоше. Их обоих приходится
- не без удивления, но послушно - принимать сразу, в полном
объеме и на их собственных условиях. Помню, как
дружественный любитель О. М. сказал мне в моей молодости:
"Сережа, "Когда октябрьский нам готовил временщик..."
- очень неудачные стихи". Вроде бы я понимал, что он хотел
сказать. Но разве это правда? Стихи смешноватые, не без
того, - но ведь так близки к несомненному и вершинному
совершенству "Декабриста". А если они по нормам самого О. М.
скорее хороши - кто мне докажет, что худо какое-нибудь
"В
белом раю лежит богатырь..."? И у Пушкина интонационный
антиклимакс раздражавших Цветаеву строк
"...И счастлив
тот, кто средь волненья / Их обретать и ведать мог...",
наверное, нужен после непреодолимого нарастания в строках
предыдущих, а значит, не хуже их. Пушкину виднее.
(У других поэтов мы различаем
стихотворения сильные и слабые, удавшиеся и неудавшиеся.
Кажется, для О. М. вопрос приходится ставить иначе: стихи
необходимые и те, которых, пожалуй, могло бы и не быть,
причем первые - это почти вс╠, а выделение второй категории
не может не быть исключительно субъективным. Я, по правде
говоря, не решусь назвать ни единого примера, потому что не
готов обосновывать свой выбор.)
Именно у поэтов "чистых", как Пушкин и О.
М., которые не имеют внепоэтической серьезности, особенно
отчетливо ощущается основоположный для всех вообще поэтов
грамматический контраст между
несовершенным видом,
характеризующим жизнь как обывательщину, все, что бывает,
пока не требует поэта..., и
совершенным видом,
необходимым для акцентировки окончательности строки. Отсюда
- общее между творчеством и гибелью: то и другое есть
переход от несовершенного вида к совершенному, от длящегося
проживания к дефинитивному поступку или хотя бы событию.
"Погулял ты, человечек, по Щербакову переулку, поплевал на
нехорошие татарские мясные, повисел на трамвайных поручнях,
поездил в Гатчину к другу Сережке, походил в баньку и в цирк
Чинизелли; пожил ты, человечек, - и довольно!" Поэтика
заразна, совершенный вид подстерегает несовершенный на всех
поворотах. И тогда получается дуэль с Дантесом или стихи
против Сталина.
Выбрать Мандельштама - опасно. Слишком от
многого приходится отказаться. Слишком многое становится
рядом с ним невозможно. И это вроде бы даже нечестная игра,
потому что сам он ни о чем таком не предупреждает. Он
приглашал, да как риторично, к благодарности всем поэтам,
какие есть: по списку. Это ему откусывал голову в рецензии
Ходасевич - между тем как из противоположного угла
литературной сцены дразнились:
"мраморная муха"; а он
очень мило отзывался о Ходасевиче, а уж о Хлебникове просто
слагал какой-то эпос под своего любимого Пшавелу. Так
коллегиально.
Мандельштам мог позволить себе декларации
вроде бы классицистские
("революция в искусстве неизбежно
приводит к классицизму..."), и тут же - вроде бы
авангардистские. Конечно, этими своими выходками он
спровоцировал у своих почитателей уйму бестолковицы. Ведь и
без него в сегодняшнем литературоведческом дискурсе все -
авангардизм, и все, если придется, - неоклассицизм, понятия
становятся негодными, ибо теряют границы, и
неоклассицистские принципы того же Ходасевича вспоминаются с
тоской, как укоризна замолкнувшей совести. У человека еще принципы были.
Но беспринципность, с которой выражался
О. М., локализуется только в статьях, компенсируя,
уравновешивая собой страшно жесткий выбор, совершающийся в
эпицентре его же творческих катастроф. Поэзия у него круто
противоположна и классицизму, и авангардизму, находясь в
чрезвычайной близости и к тому, и к другому.
Слепая
ласточка на крыльях срезанных вот-вот
в чертог теней
вернется - но все-таки еще не вернулась;
яркая,
нежная зелень на улицах нищего Петербурга говорит о
девственном лесе,
который покроет место современных
городов, - но покамест есть еще место
горожанину и
другу горожан, и старый мир
жив более, чем
когда-либо; и все умещается в единой точке на дистанции
между грамматическими формами будущего и настоящего. Именно
поэтому мандельштамовская поэзия сама собой исключает и то,
что "справа" от нее, и то, что "слева", -
вся
нетерпимость, как сказал поэт о
матушке филологии.
По контрасту с ней все неоклассическое, все, что хоть на
миллиметр "правее", выглядит уже непереносно, мучительно
наивным. Даже серьезнейшие, суровейшие, мрачнейшие Блок и
Ходасевич о чем-то все никак не догадывались, а когда
непоправимая догадка под конец приходила - навсегда
замолкали; между тем голос Мандельштама
после удушья
и начинал звучать, всякий раз вбирая в себя это удушье и
одновременно ускользая от него. А умница Ходасевич еще хочет
напугать читателя, с важностью повторяя про своего
удавленника:
"И зорко, зорко, зорко / смотрел он на
восток..." Равным образом становится непереносимо все,
что чуть-чуть левее Мандельштама, все, что - авангард; и это
потому, что авангард, вопреки своему героическому имени, не
имеет в себе достаточно риска, тонуса, напряжения. Прошу
понять меня правильно: я не отрицаю, что героичен может быть
авангардист или целое поколение таковых, я отрицаю героизм
авангарда как принципа. В конечном счете он - не авангард, а
| |
