Из воронежских тетрадей - СТИХИ 1937 года (март-май)
 

"И у звезды учись тому, что значит свет..."
 

Эмма Герштейн

Поэт поэту — брат

Феномен Мандельштама
 

“...никогда не растолковывайте человеку символику его физического облика. Этой бестактности не прощают даже лучшему другу”.
 

Кто это говорит? Сноб, мастер небрежно брошенных остроумных афоризмов? Кто-нибудь из непременных гостей великосветских салонов, заковавший себя в броню изящной иронии? Нет, эту сентенцию поэт Осип Мандельштам занес в свою записную книжку. В ней отразились его глубинные мысли о поэзии:
 

“В хороших⁴ стихах слышно, как шьются черепные швы, как набирает власти рот и хозяйничает океанской солью кровь”.
 

Это не украшательская речь. Никаких тропов здесь нет. Для Мандельштама это реальность. Он определяет коренные признаки или коренное свойство своей поэтики: оно характеризует весь его творческий процесс, начиная с 10-х годов до последних дней жизни.
 

На первый член заявленной им трехчастной формулы мы находим прямое исполнение в “Стихах о неизвестном солдате” (1937):
 

 

Развивается череп от жизни
Во весь лоб — от виска до виска, —
Чистотой своих швов он дразнит себя,
Понимающим куполом яснится,
Мыслью пенится, сам себе снится, —
Чаша чаш и отчизна отчизне,
Звёздным рубчиком шитый чепец,
Чепчик счастья — Шекспира отец...
 

 

Вторую часть формулы Мандельштама (в работу вступает “рот”, иными словами, артикуляция) мы услышим в стихотворениях 30-го и 32-го годов:
 

 

Только стихов виноградное мясо
Мне освежило случайно язык.
  “Батюшков”
 

 

Были мы люди, а стали людье,
И суждено — по какому разряду? —
Нам роковое в груди колотье
Да эрзерумская кисть винограду.
 

“Дикая кошка — армянская речь...”
 

 

Уподобление отвлеченного понятия живому организму нам знакомо уже по раннему периоду поэзии Мандельштама. Вспомним его “Век” (1922) или “1 января 1924”.
 

Мандельштам перечислил и одушевил, вернее, оживил все органы этого условного для него зверя: болезненные веки, зрачки, два сонных глазных яблока, позвоночник, разделенный на позвонки, хрящ, темя — и отдельно детское темя: “лицо ребенка”, “точный слепок с голоса, который произносит слова”. Мандельштам стремится к полному слиянию всех этих элементов бытия:
 

 

Это век волну колышет
Человеческой тоской,
И в траве гадюка дышит
Мерой века золотой.

 

У Мандельштама это не литературный прием, а неистребимое проникновение в духовный облик человека, проходящее через призму его физического существа. Перерывом в его лирике можно назвать только “годы великого перелома”, когда его поэзия была насыщена мотивами сопротивления растущему социально-политическому гнету. Для него лично этот период разрешился арестом тридцать четвертого года. После ареста у поэта возникла внутренняя передышка: он постепенно освобождался от напряженной тематики и погружался в свою первозданную лирическую стихию. Все его сравнения, а затем и развернутые метафоры, все более связывались с живой природой человеческого тела, и не только человеческого (“У реки Оки вывернуто веко.... У сестрицы Клязьмы загнулась ресница”).
 

Но большинство высказываний относится только к человеческому организму: “...Мыслит костию и чувствует челом”, “струны сухожилий”, “горячая лобная кость”, “зрячая стопа”, “десять пальцев — мой табунок”, “повис на собственных ресницах”, “войны холодные ладони”, “чужое и безбровое небо”.
 

Про кровь, связывающую все эти физические признаки, мы слышали уже давно, когда Мандельштам только еще пытался писать стихи. Он называл ее тогда мировой пучиной, сливаясь с ней “молодой звериной душой”, отвоевывая себе законное место в этой стихии, как бы ни ущербна была его душа или физическая оболочка (“Раковина”).
 

Противонаправленность этих двух начал была осознана Мандельштамом очень рано. От стихотворения об испуганном орле 10-го года до стихотворения “Автопортрет” 16-го, где проводится резкая граница между “прирожденной неловкостью”, т.е. физическим недостатком, и врожденным ритмом, т.е. тем, что принято называть Божьим даром. Мандельштам ощущал свою кровь как самостоятельное вещество — “И хлынула к лестницам кровь и на приступ пошла...” (1920).
 

К 30-м годам (после “Армении”) поэт закрепил навсегда сравнение слиянности собственной физиологии с “океанской солью”. Найденное точное наименование помогло ему выразить свое отношение к самоубийству Маяковского: “Там же, в Сухуми, в апреле я принял океаническую весть о смерти Маяковского. Как водяная гора жгутами бьет в позвоночник, стеснила дыхание и оставила соленый вкус во рту”.
 

Редкостное и точное авторское признание о физической реакции на психическую травму дает нам возможность ощутить почти сверхъестественную отзывчивость нервной системы Мандельштама.
 

Нам представился также случай оценить значение метафоры, вообще любого тропа для словесной ткани Мандельштама. Для него все — подлинность. Мощный ток не видимой посторонним энергии он ощущает как “водяную гору”, а весть о смерти Маяковского он воспринимает как “океаническую весть”, т.е. как свою кровь, связанную с мировой стихией.
 

Сколько ни толковали друзья и враги о добровольном конце жизни Маяковского, только два еще живых поэта выразили весь ужас этой пустоты, охватывающей самоубийцу: “Непрерывность внутреннего существования нарушена, личность кончена” (Пастернак), известие о гибели маяковского, поразившее Мандельштама, наводит нас на мысль: в роковые минуты поэт поэту — брат.
 

Если бы Осип Эмильевич дожил до последних лет жизни Бориса Леонидовича, он, я уверена, присоединился бы к его словам о самоубийцах:
 

“Но все они мучались неописуемо, мучались в той степени, когда чувство тоски уже является душевной болезнью. И помимо их таланта и светлой памяти участливо склонимся так же перед их страданием”.
 

В годину смерти Маяковского (1930) Пастернак горевал вместе со всеми хоронившими поэта, а Мандельштам был потрясающе одинок в чуждой толпе партийной элиты Армении. В той же своей записной книжке он фиксирует:
 

“Общество, собравшееся в Сухуми, приняло весть о гибели первозданного поэта с постыдным равнодушием. В тот же вечер плясали казачка и пели гурьбой у рояля студенческие вихрастые песни”.
 

О специфике мироощущения Мандельштама неоднократно упоминалось в авторитетных научных работах. В исследовании В. Н. Топорова это называется “психофизическим компонентом поэзии Мандельштама”. В статье Л. Е. Пинского часто приводятся отдельные примеры антропоморфизма в “Разговоре о Данте” Мандельштама, Ефим Эткинд указывает на бергсонианство поэта. Но никто не замечает, что это свойство всего поэтического сознания Осипа Мандельштама. Впрочем, есть исключения.
 

Близко к нашему пониманию подходит философ Борис Парамонов в своей ранней (1982) работе “Портрет еврея”, написанной на материале жизни и литературной деятельности Ильи Эренбурга; критик говорит: “Вот так и надо понимать евреев. Это не мораль мира, а его физиология. Не дух, а плоть, не смысл, а жизнь”. Не имея возможности вдаваться в контекст этой специальной работы, могу все-таки сказать, что эта счастливая догадка поддерживается знаменательными словами еврея Мандельштама: “Я хочу познать свою кость, свою лаву, свое гробовое дно. Выйти к Арарату на каркающую, крошащуюся и харкающую окраину. Упереться всеми фибрами моего существа в невозможность выбора, в отсутствие всякой свободы. Отказаться добровольно от светлой нелепицы воли и разума...”. К счастьn