назад                    содержание                    вперед

 
 
 
 

Иосиф Бродский

О П
УШКИНЕ
Анни Эпельбуан
Из интервью с Иосифом  Бродским
"Это был человек..."
                                     
                 
Иосиф Бродский.
Из письма к Джеймсу Райсу
 
 
               
                      

Анни Эпельбуан

Из интервью с Иосифом  Бродским

"Это был человек..."



..................................................................................................................
..................................................................................................................

     А.   Э.  Это  заставляет  вспомнить  Пушкина,  первого  поэта-мученика.
Является ли  он действительно  основоположником русской поэзии или Пушкин --
лишь миф? Кем он был для вас?


     И. Б.  Русская  поэзия  началась  задолго  до Пушкина.  Она  началась с
Симеона Полоцкого, Ломоносова,  Кантемира, Хераскова, Сумарокова, Державина,
Батюшкова, Жуковского.  Так  что  к  тому времени, когда Пушкин появился  на
сцене,  русская поэзия существовала уже  на протяжении полутораста лет.  Это
уже  была разработанная система, структура и т. д. Тем  не менее поэтика или
стилистика (я  никогда  не знаю, какое из  этих  слов употреблять),  видимо,
нуждалась в некоторой модернизации,  в улучшении.  Русская поэзия ко времени
Пушкина уже была достаточно гармонизирована, она уже отошла от силлабической
поэтики, то есть от силлабического стиха, который имел место в конце XVII --
начале XVIII века. Уже господствовал силлабо-тонический стих, который тем не
менее нес  на  себе нагрузку,  какой-то  силлабический мусор.  Сам  Пушкин и
гармоническая  школа,  возникшая  с  ним,  как  бы  очистили  стих  от  этих
метрически-архаических  элементов   и   создали   чрезвычайно  динамический,
чрезвычайно гибкий русский  стих, тот стих, которым мы пользуемся и сегодня.
Разумеется,  с  этим процессом  очищения,  с этой  водой было  выплеснуто  и
изрядное  количество  младенца.  Дело  в  том,  что  в  этой  шероховатости,
неуклюжести таились  свои  собственные преимущества, потому что  у  читателя
мысль  задерживалась  на  сказанном.  В  то  время  как гармоническая  школа
настолько убыстрила  или  гармонизировала стих, что все в нем,  любое слово,
любая  мысль,  получает  одинаковую  окраску,  всему  уделяется   одинаковое
внимание, потому что метр чрезвычайно регулярный.

     А. Э. Это плохо?

     И. Б. Это, с моей точки зрения,  не совсем хорошо, потому что  все-таки
стих  время от  времени  следует задерживать  --  ну,  замедлять,  разрушать
иногда. Если угодно, можно  далее сказать,  что всплеск модернизма,  который
имел  место  в начале XX  века,  был в  каком-то  роде попыткой возврата или
восстановления неких элементов, утраченных  гармонической школой.  Во всяком
случае, он был в  значительной степени  реакцией  на инфляцию  гармонической
школы,  гармонической поэтики, которая доминировала в русской литературе  на
протяжении  всего XIX  века  и  которая  нашла свое наивысшее  воплощение  в
символизме. То есть это была  школа, стих которой читателю  (по крайней мере
сегодняшнему    читателю)   уже   представляется   в   достаточной   степени
бессодержательным. Гладкопись  достигла  такой степени,  что  глаз почти  не
останавливался  ни  на  чем.  Упрекать  за  это  Пушкина,   безусловно,   не
приходится. Упрекать приходится только  эпигонов,  потому  что в тот период,
когда Пушкин появился на  литературной  арене, он выполнял роль  чрезвычайно
существенную,  в некотором  роде  облагораживал  язык.  То  есть  не столько
облагораживал, он  его, как бы сказать, сглаживал, но одновременно тем самым
делал его доступным чрезвычайно широкой читательской массе. Это уже был язык
чрезвычайно  светский,  лишенный архаических оборотов, лексической  архаики,
язык  благозвучный.  То,  что  по-итальянски   dolce  stile  nuovo  --   это
действительно  dolce  во  многих  отношениях.  Этот  стих чрезвычайно  легко
запоминается. Ты его впитываешь совершенно без всякого сопротивления.

     А. Э. А чем это объясняется?

     И.  Б.  Это  объясняется известной гладкописью, но  главным образом,  я
полагаю,  это  объясняется  музыкальностью.  Я  просто   пытаюсь   объяснить
техническую  сторону успеха  Пушкина  как поэта и вообще  успеха  всей  этой
школы. Разумеется, когда мы говорим  о поэтах, о поэзии, о чисто технической
стороне говорить  бессмысленно,  потому  что  она  сама  по  себе  как бы не
существует.  Речь идет о содержании в первую  очередь.  Поэт  -- чрезвычайно
сгущенное содержание. И привлекательность Пушкина заключается в том,  что  в
гладкой форме у него есть это чрезвычайно сгущенное содержание. Для читателя
не возникает  ощутимого  столкновения между формой и  содержанием. Пушкин --
это  до  известной   степени  равновесие.  Отсюда  определение  Пушкина  как
классика.  Что  касается  содержания  Пушкина, то  есть чисто  дидактической
стороны, я  думаю, что он был, конечно же, совершенно замечательный  поэт  с
совершенно замечательной очень глубокой психологией. Хотя  рассматривать его
как отдельную фигуру бессмысленно, потому что ни один поэт не существует вне
своего литературного  контекста. Пушкин невозможен без Батюшкова, так же как
невозможен он без Боратынского  и Вяземского.  Мы говорим "Пушкин",  но  это
колоссальное  упрощение.  Потому   что,  как  правило,  нам  всегда  удобнее
оперировать каким-то одним поэтом, ибо по-другому довольно сложно -- это уже
требует определенных  познаний, надо знать все, что  происходило  вокруг. На
мой  взгляд,  в том  самом русле  психологической поэзии, по  крайней мере в
смысле участия элементов психологического анализа в  стихе, в стихотворении,
Боратынский был куда более глубоким и значительным явлением, чем Пушкин. Тем
не  менее, я  думаю,  Боратынский  без  Пушкина  невозможен, так  же  как  и
наоборот. Дело в том, что  Боратынскому не нужно было писать роман в стихах,
длинные  поэмы,  он  мог  оставаться  лириком,  оперировать  в   чрезвычайно
ограниченных формах, потому что Пушкин  выполнил всю эту большую работу. Так
же как и  Пушкину,  в  свою  очередь не нужно  было  особенно  напрягаться в
элегиях он знал, что это делает Боратынский.
     Поэтому когда мы говорим "Пушкин", мы  должны иметь в  виду все то, что
происходило  вокруг  Пушкин  --  это  столица страны? Или  Пушкин  -- это не
самостоятельный город, но страна, в которой много других городов с прошлым и
с будущим? Он до известной  степени некая  линза, в которую  вошло прошлое и
вышло будущее.

     А. Э. А почему именно он запоминается, а не Боратынский, например?

     И. Б. Потому что прежде всего Боратынский сложнее, потому что речь идет
об  объеме  и  о количестве  написанного  Пушкиным,  не говоря уж  просто  о
чрезвычайной  трагичности его  личной судьбы.  Судьба  Боратынского  была  в
некотором роде не менее трагична, но он не погиб на дуэли. Кроме того, никто
не подвергался в то время таким гонениям, как Пушкин.

     А. Э. А это имеет значение?

     И.  Б.  Это,  безусловно, играет  какую-то  роль,  привлекает  внимание
читательской массы  к  поэту. Я не  хочу  сказать,  что Пушкин  достиг своей
славы, известности именно  тем, что он погиб  на дуэли. Дуэль с ее печальным
исходом была скорее логическим следствием поэзии Пушкина, потому что  поэзия
всегда  более  или менее приходит  в столкновение  с обществом.  И в  случае
Пушкина это столкновение приняло наиболее экстремальный характер.

     Ну  что еще про  него сказать? Вообще  про Пушкина  я  мог бы  говорить
довольно  долго. Это был человек...  Одно из наиболее замечательных  свойств
поэзии  Пушкина  --  благородство   речи,  благородство  тона.  Это   поэзия
дворянская. Это дворянский тон. Звучит немножко банально и даже до известной
степени  негативно, но  на самом деле вся пушкинская плеяда были дворяне.  И
понятие  чести,   благородства  были   чрезвычайно   естественными  для  них
понятиями. Это были не разночинцы. Это не Некрасов. Поэтому тон их поэзии не
столько  приподнятый,  сколько  сдержанный   и   горделивый,  тон  человека,
держащегося в обществе  и  в литературе с достоинством.  И  это, может быть,
частично определяет некоторые гармонические элементы.

     Необходимо сказать еще одну  вещь, ибо  об  этом,  по-моему,  никто  не
говорил  или  говорил,  но  не  был услышан.  Чрезвычайно  большой  загадкой
представляется  западному  читателю,  да   и   русскому  читателю,   явление
Достоевского.  Как это  так, в  литературе, которая существует только двести
лет, вдруг  ни  с того  ни с сего, ничем не подготовленный, появляется такой
писатель? У Достоевского действительно нет предтеч, по крайней мере в прозе,
если  не  считать Гоголя.  Но  это скорее  стилистический  предтеча,  нежели
предтеча    по   существу.   Психологическим   реализмом   русская    проза,
предшествовавшая Достоевскому,  не  страдала. Возникает вопрос: откуда  это?
Ответ:  из  поэзии.  Именно  из  поэзии,  из  Пушкина, из  Боратынского,  из
Вяземского,  изо  всей  этой  плеяды,  из  начала  века.  Дело  в  том,  что
Достоевский в своей речи о Пушкине на пушкинском юбилее, процитировав Гоголя
("Пушкин  есть  явление чрезвычайное  и, может  быть,  единственное  явление
русского духа"), сказал: "Прибавлю  от себя:  и пророческое". Пророческое не
потому, что он пророчил какие-то беды, грозы  или, наоборот, светлое будущее
России,  но  прежде всего  потому,  что  он явился  пророческим  явлением  в
литературе   как   человек,   который   уделяет   внимание   психологической
мотивировке. И Достоевский -- прямо оттуда. Ахматова  говорила даже, что все
герои Достоевского -- это состарившиеся пушкинские герои...

     Но  следует напомнить,  что такое  пушкинский  герой.  Когда я говорю о
пушкинском герое, я  думаю о трех или о  четырех ипостасях.  Прежде  всего я
думаю о герое "Медного всадника", о Евгении, об этом имени, которое вошло  в
русскую  поэзию  как  синоним  романтического  героя.  Благодаря  не  только
"Евгению Онегину",  но  и "Медному всаднику". Дело  в  том,  что  Евгений --
первый лишний человек,  первый  романтический герой,  который оказывается  в
столкновении с обществом, вернее, с символом общества,  а  именно со статуей
Петра.  В  некотором смысле  это такой же  чиновник, как и  Акакий Акакиевич
Гоголя.  Евгений  из  "Медного  всадника"  -- это  обедневший  мещанин,  что
называется, middle class, буржуа, если угодно. Пушкин был первым, кто сделал
героем  такого человека. Второй герой -- мелкопоместный дворянин. Это  герой
пушкинской  прозы,  главным  образом "Капитанской  дочки", "Дубровского", то
есть  это Дубровский и  Гринев.  Третий, наконец, --  пушкинский Онегин. Это
лирический герой, представитель светского общества.  В некотором  роде герой
этот даже тавтологичен,  потому  что  во многих отношениях  это  автопортрет
поэта.  Но, разумеется же, не  alter  ego  поэта.  И, наконец, главный герой
пушкинской  поэзии  -- просто его  лирический  герой,  продукт,  безусловно,
поэтики романтизма, но не только романтизма.

     Вообще  никакого "изма"  в  русской  поэзии  в чистом виде  никогда  не
существовало, всегда что-то добавлялось. Пушкинский лирический герой --  это
романтический герой с колоссальной примесью психологизма.
     Вот четыре характеристики, их можно  даже  свести  к  трем,  потому что
можно поженить Онегина и  этого лирического героя. Но, я думаю, этого делать
не следует.

     А. Э. У вас есть личные воспоминания о Пушкине в детстве?

     И.  Б. В  общем,  особенных нет,  за  исключением  опять-таки  "Медного
всадника", которого я знал и до сих пор, думаю, знаю наизусть. Надо сказать,
что в детстве для меня "Евгений Онегин" почему-то сильно смешивался с "Горем
от ума" Грибоедова. Я даже знаю этому  объяснение.  Это тот  же самый период
истории, то же самое общество. Кроме того, в школе мы читали "Горе от ума" и
"Евгения Онегина" в лицах,  то есть кто читал одну строфу, кто другую строфу
и  т. д.  Для меня это было большое удовольствие. Одно из  самых симпатичных
воспоминаний о школьных годах.

     А. Э. А у вас есть такие пушкинские стихи?

     И. Б. Я думаю, есть.  И довольно много, но с  какими-то добавлениями, с
модернизированном   --  когда   стихотворение  держится  на  принципе   эха,
пушкинского эха,  то есть эха гармонической школы. Не так их много, но есть.
Это уж настолько  норма -- поэтическая лексика Пушкина, что допускаешь время
от   времени  перифразы.  Я  написал,  например,  целый  цикл  сонетов,  так
называемые "Двадцать  сонетов к Марии Стюарт",  которые  в  сильной  степени
держатся на перифразах из Пушкина.

     А. Э. Почитайте, пожалуйста.

     И. Б. Ну, например, последний сонет:

        Пером простым, не правда, что мятежным,
        я пел про встречу в некоем саду
        с той, кто меня в сорок восьмом году
        с экрана обучала чувствам нежным.
        Предоставляю вашему суду:
        a) был ли он учеником прилежным,
        b) новую для русского среду,
        c) слабость к окончаниям падежным.
        В Непале есть столица Катманду.
        Случайное, являясь неизбежным,
        приносит пользу всякому труду.
        Ведя ту жизнь, которую веду,
        я благодарен бывшим белоснежным
        листам бумаги, свернутым в дуду...

     Начало сонета -- это чистый Александр Сергеевич по звуку.

     А. Э. Нельзя ли сказать, что Бродский начался с Пушкина?

     И.  Б.  Нет, это был не Пушкин. Это  было что-то  совершенно  другое...
Вообще  я  думаю,  что  я  начал  писать стихи,  потому  что прочитал  стихи
советского  поэта,  довольно  замечательного,  Бориса  Слуцкого.   С   него,
собственно, и начались  более или менее мой интерес к поэзии  и вообще мысль
писать стихи. Но  далеко  особенно  я не пошел, пока не прочитал упомянутого
ранее  геологического поэта, дальше уже пошло само собой. Потом я читал  уже
всех,  и  каждый, кого ты прочитываешь,  оказывает  на тебя влияние, будь то
Мандельштам или, с  другой  стороны,  даже  Грибачев,  даже  самый последний
официальный однописец.

     А. Э. Так что, в конце концов, Пушкин является мифом?

     И. Б. Я думаю, что нет. Я думаю, что Пушкин все-таки не  миф. Пушкин --
это  тональность. А тональность --  не миф.  Например, самый пушкинский поэт
среди русских поэтов XX века по тональности  --  Мандельштам. Это совершенно
очевидно.  Просто  мы  все до известной  степени так или  иначе (может быть,
чтобы освободиться от этой тональности) продолжаем писать "Евгения Онегина".
У    Мандельштама,    например,    есть    стихотворение    "Над   желтизной
правительственных  зданий".  И  вообще,  в  Мандельштаме,  особенно  периода
"Камня"  и даже "Tristia", чрезвычайно отчетливо  слышен  Пушкин.  Мы как-то
говорили об  этом  с  Ахматовой.  Она спросила:  "Иосиф,  кто,  вы  думаете,
мандельштамовский предтеча"? У меня не было на этот счет никаких сомнений. Я
сказал, что, по-моему, это Пушкин. И она говорит: "Абсолютно верно".

 

 

Иосиф Бродский.
 
Из письма к Джеймсу Райсу
 

 <...>

Я на днях перечитал Горюхино1 и несколько других вещей и должен поблагодарить тебя за то, что ты вернул меня к этому писателю. <...>

Читая его, неизбежно начинаешь понимать, до какой же степени опозорилась русская проза в этом столетии. Главный злодей, поток сознания. Мы никогда не отличались ясностью выражения, но милый поток практически узаконил можно сказать, под эгидой Объединенных Наций нашу склонность к околичностям. Моя догадка состоит в том: что отчасти это связано с технологией письма. Пушкин строчил пером; перо бежало через страницу, и чернила на этом пере сохли довольно быстро. Учитывая такой способ передвижения, у него, естественно, не было аппетита к причудам нашего синтаксиса; длина предложения должна была быть самое большее двадцать три строки. Полагаю, что единственное, в чем он был заинтересован, это в том, чтобы рассказ продвигался. Если он когда и грыз перо, то это было в размышлениях о фабуле, о том, как скорее попасть туда, а не потому, что его заботили проблемы стиля. Нужно также не упускать из виду, что он был поэт, а для поэта предложение длиной в абзац нечто непредставимое.

Уже только по этой причине его неоконченные вещи не не окончены они просто брошены. Из-за сознания того, что потребуются долгие годы или месяцы, что хуже, поскольку более очевидно, чтобы добраться туда, где его воображение уже побывало. То есть расстояние между позицией пера и концом рассказа могло время от времени показаться ему слишком огромным, чтобы перу продолжать погоню.

Но вполне помимо этого, хотя и именно из-за этого, такие вещи, как Горюхино, не неокончены, потому уже, что его представление о ПЕЧАТИ отличалось от нашего. Немедленная печать была ему недоступна; ее не было на первом плане его профессионального существования, в отличие от писания пером и заучивания наизусть (все они очаровывали дам, декламируя стихи, которые знали наизусть). Когда видишь Горюхино в издании Томашевского, думаешь: ну да, неоконченное. Но для него это были просто несколько бумажных страниц, покрытых его почерком, рукопись, органический продукт его существования. Куда больше, чем любая печатная продукция.<...>

С появлением диктовки (Достоевский), не говоря уж о пишущей машинке, игра пошла другая. Каденции удлинились, синтаксис усложнился. Можно утверждать, что это тоже было органично, только что у Пушкина проза имела больше отношения к думанию, чем к разговору. <...>

Преданный тебе
И.Б.
3 января 1966

1 Слова, выделенные курсивом, в оригинале написаны по-русски.

 
Перевод Л.Лосева
 
Discuss Art

Please note: site admin does not answer any questions. This is our readers discussion only.

 
| privacy